Он плеснул в стакан ещё алкоголя и закурил. Плохая манера — заглушать боль вот так. Не помогает! Организм воспринимает как должное. Но болело так сильно. Словно это его избивали, безжалостно.

— Он сменил адвоката, — шепчу своему.

— Не волнуйтесь, — сжимает он мою руку, — Всё будет в порядке!

Мне становится легче. Но уже к концу заседания меня так трясёт, что невозможно унять дрожь…

— Истица, ребенок, которого вы ждёте, от мужа? — без обиняков интересуется суд в лице мужчины.

Мне не повезло даже здесь. Будь судьёй женщина, возможно, хотя бы из женской солидарности, она бы дала слабину. Ведь это же ребёнок…

Но этот безжалостен. Мне кажется, он уже симпатизирует мужу. Хотя и не должен! Он должен быть бесстрастным. Таков суд.

Но я прямо вижу, как он ненавидит меня, а в моём лице и всех брошенных жён.

— Это не имеет отношения к делу, — бросаю с гордостью.

— Истица! Отвечайте по существу! — стучит молоточком по столу.

Я усмехаюсь. И это его раздражает.

«Стукнуть бы тебе этим молоточком по темечку», — думаю злобно.

— Полагаю, что да, — говорю.

— Полагаете? — щурится он, — То есть, вы не уверены?

Я сглатываю. Ну, что я могу сказать? О том, что он бил меня, я уже говорила. Но доказательств нет. Суд обозвал это «недоказанным фактом».

Говорила о том, что он изменял, и даже сделал ребёнка любовнице. Это, по мнению суда, были «домыслы».

У меня не осталось претензий к супругу. А у него ко мне «вагон и маленькая тележка». Теперь в глазах суда я выгляжу просто исчадием ада. Жена, которая загуляла от верного и порядочного мужа. А теперь, мало того, что залетела от другого мужика, так ещё и хочет оттяпать себе половину имущества. Ну, не стерва ли?

— Слушанье откладывается за отсутствием информативной базы. Истица, вам необходимо будет представить суду доказательства того, что ребёнок, которого вы носите, от мужа.

— Что? — шепчу, держась за тумбочку, где меня допрашивают, — Но вы не имеете права!

— Насколько я знаю, эта процедура безболезненна и не вредит плоду. У вас какой срок? — он равнодушно перебирает бумаги. Так равнодушно и хладнокровно, что у меня слёзы в глазах.

Это же просто невозможно. Заставить меня делать тест на отцовство и выставлять напоказ…

Нет, Коростелёва я точно недооценивала. Я не думала, что он на такое отважится. Это всё равно, что раздеться у всех на виду. Я итак ощущаю себя раздетой!

То, что он предложил… Я бы согласилась, конечно. Будь уверена, что ребёнок от него. Но он грозился забрать Вовку. Установить над ним опеку, и самому решать, можно ли мне увидеться с сыном, и когда.

Я бы так не вела себя. Если бы суд дал мне опеку над сыном, я бы не препятствовала их общению. Ведь я же не стерва! Я — мать. Я люблю его. И я очень страдаю без Иры…

А теперь ещё это!

Суд узаконивает своё решение звуком молоточка об стол.

Я медленно выхожу из-за тумбы и возвращаюсь на своё место.

Коростелёв ликует. Судя по виду, он очень доволен собой. Его взгляд говорит: «Ну, что, съела?».

У наших заседаний уже есть своя публика. Журналистов сюда не пускают. Но слух о разводе хозяина мебельной фабрики, прокатился по всем местным СМИ.

Я не читаю статей. Не хочу! Но мама красноречиво передаёт мне всё, что написано. И возмущается «бездушностью журналистов». Тем, как они распинают меня, обвиняют в неверности.

Ведь мама не знает всего… Никто не знает. Даже мой адвокат!

— Екатерина, ну что за проблема? Мы сделаем тест. Я понимаю, что процедура не из приятных. Но если это поможет… — распинается он.

— Это не поможет, — говорю, не разжимая зубов, — А навредит!

— Почему? — хмурит брови. И вдруг понимает. Его рот открывается, взгляд становится потерянным, — Вы… вы беременны не от него?

Я молчу. Как делаю всегда, если меня уличили в обмане. Ну, а что сказать? Да, я беременна. Да, не от него! Ещё будут вопросы?

— Почему вы не сказали мне об этом? — донимает он, — Я бы выстроил защиту иначе… А теперь… — он вздыхает.

— Что теперь? — бросаю сквозь слёзы.

Я сама загнала себя в угол. Глупая! Наивная. Бездарная. Ни на что не способная.

Коростелёв не ушёл. Договаривается со своим адвокатом в дверях. Жмут руки друг другу. Поздравляют друг друга с победой…

— Юра! — кричу ему.

Он делает вид, что не слышит.

Обиделся. Вы только подумайте! Ведь это же он чуть нас не угробил. Ну, и что, что я назвала его конченным, и уехала домой на такси? Ведь так и есть! А какой он?

— Юр! — кричу ещё громче, люди в коридорах оборачиваются.

Он продолжает неторопливо удаляться. Специально медленно и лениво.

Я сцепляю зубы, буквально трясусь от еле сдерживаемой злости.

Но пересилив себя, выкрикиваю:

— Юраш!

Его фигура на фоне других замирает. Он как бы думает, удостоить ли меня своим вниманием? Стою ли я того, чтобы тратить на меня своё время?

Не мешкая, я подбегаю. Охота наброситься и растерзать…

— Юр, — говорю сдавленным голосом.

Он наконец поворачивается.

Лицо спокойное, абсолютно. И как у него получается? Или ему действительно, наплевать на меня?

— Ты что-то хотела? — интересуется, глядя на меня, как на прислугу.

— Я… — я выдыхаю, ощущая, как дрожит голос, — Я откажусь от всех материальных претензий, если ты… Если ты не станешь забирать у меня Вовку.

Мне действительно наплевать на деньги. Мне на всё наплевать! Пусть подавится ими. Но только пусть сына отдаст.

Он ведёт по мне взглядом:

— У тебя был шанс, Катя. Я же сказал, что ты всё равно уйдёшь от меня с голым задом.

— Да мне не нужны твои деньги! — кричу.

Люди вокруг с интересом поглядывают в нашу сторону. Я вся трясусь.

А он, словно камень.

— А что тебе нужно? — поднимает тёмную бровь.

— Наш сын, — я почти умоляю.

Из глаз вот-вот потечёт. Но я из последних сил заставляю себя не плакать. Не отводить глаз от него. Так как взгляд его держит на привязи…

Он усмехается, бросив косой взгляд на мой уже чуть заметный животик:

— Тебе проще, ты родишь себе ещё одного, — произносит.

А затем, повернувшись спиной, удаляется.

Я не выдерживаю! Меня буквально накрывает немыслимой яростью. Я мчусь на него. Впиваюсь в него кулаками. Бью его по спине по плечам. И кричу:

— Нет! Нет! Нет!

Развернувшись ко мне, и поймав меня в объятия, Коростелёв наклоняется низко к моему уху:

— Тихо, Катенька. А не то все подумают, что ты ещё и психически неуравновешенна. Кто же даст воспитывать ребёнка такой?

Он сжимает меня, а у меня нет сил даже сопротивляться. Я прижимаюсь щекой к его сильной груди. На которой когда-то лежала. Его сердце бьётся гулко и ровно: «Тук-тук-тук…». А моё вот-вот выпрыгнет из груди…

— Шшшш, — утешает он, гладя по голове, — Ну, же? Возьми себя в руки. Ведь так нельзя. Ты же мать. Ты должна заботиться о малыше. Вдруг он родится преждевременно.

Я дрожу в его руках от нахлынувших слёз.

— Тебя подвезти? — уточняет.

Я справляюсь с собой, сглатываю комок, вставший в горле:

— Не надо.

— Ну, как хочешь, — бросает.

— Юр! — говорю, пока не ушёл, — Ты подумаешь?

— О чём? — хмурится он, как будто забыл.

— О моём предложении, — говорю я настойчиво.

— Ааа, — он вздыхает, — Кать, я уже всё решил. Но… посмотрим. Вдруг ветер изменится.

Алёнка смотрит на меня как на сумасшедшую.

— Кать, ну ты конечно, даёшь… Я когда говорила, что ты Коростелёву изменяешь, я ведь шутила!

Я опускаю глаза:

— Не стыди меня, Алён. Если ещё и ты станешь меня стыдить, от меня вообще ничего не останется.

— Нет, просто я теперь понимаю, чего он бесится так.

Алёнка косится на мой животик:

— А он… от него? Я имею ввиду, от того, от Андрея?