О, господи! Ужас какой.

Я нехотя опускаюсь на стул.

— Руку сюда ложите!

«Кладите», — исправляю про себя.

— Кулаком работайте! — командует женщина. И в каждом её слове слышится неприязнь.

Она действительно берёт шприц, наподобие тех, которыми делали уколы в старых советских фильмах. В комедиях, к слову! Я и не думала, что такие шприцы ещё существуют.

«Сколько же крови ей нужно?», — думаю, глядя на шприц. У меня столько нет!

Она наворачивает иглу на шприц, как будто насадку на дрель.

Голова начинает кружиться.

— Кулаком работаем! Сказала же! Вены вон не видны! Как колоть я должна? Наобум? — буквально нападает она, упрекая меня за то, что у меня не видны вены.

От обиды мне хочется плакать. Надо было маму с собой позвать! Алёнка-то ещё в Орле.

Я представляю, как рядом Андрей. Как он держит меня за руку. И Чарли! Обязательно Чарли. Как он лижет мне руку. И тыкается в неё своим прохладным носом…

Женщина обвязывает мою руку выше локтя жгутом так сильно, что я прекращаю чувствовать всё, что ниже локтя.

Она щупает мой сгиб, мнёт его, пытаясь увидеть вену.

— Что за руки такие? Не руки, а чёрт знает что! — шепчет себе под нос.

Я ощущаю какое-то жжение ниже пояса. Боль поражает так внезапно, что я вскрикиваю.

— Я же ещё ничего не сделала? — удивляется женщина.

Она действительно ничего не сделала. Это не она! Это что-то другое.

Раздвинув ноги в брюках, я вижу кровь…

— Эй! Ты чего это? А ну прекращай, — смотрит она на меня, как будто я могу прекратить это кровотечение.

— Ах! — я пытаюсь подняться, — Врача… позовите… врача…

Но встав в полный рост, опадаю. Утащив за собой клеёнку, на которой лежала рука для укола, я падаю на пол. И уже не слышу, как громко топает женщина, крича в коридор:

— Врача! Позовите врача!

Поначалу он просто хотел укокошить его. Он ведь думал, что Катька его! Что она никому не нужна! Ну, обрюхатил её какой-то заезжий, или вообще, женатик. Который, под угрозой разоблачения, скрылся. И теперь ей просто стыдно его предъявить.

А потом этот человек явился. Прямо в больницу к его жене.

Он узнал его. Это был тот самый сосед из квартиры напротив. Он частенько здоровался с ним, когда ночевал у Вики.

У него ещё собака была симпатичная. А в последний раз он говорил, что нашёл кошелёк.

Он стоял у кровати Катиной. Стоял с цветами. А Катя была без сознания. Уже третьи сутки была без сознания.

Врачи говорили, что ребёнок чудом уцелел. А мог случиться выкидыш! И что сейчас она очень слаба, и ей нужен покой.

Он решил отложить все судебные тяжбы. Он даже хотел прекратить их совсем. Помириться, когда она откроет глаза. Сказать ей, как любит. Как тосковал без неё! Как сильно соскучился. И как ему жаль…

А теперь этот человек приехал сюда, заявился как к себе домой. И стоял возле Катиной постели.

Это он должен был стоять здесь. Это он оплатил эту палату! Это он велел сообщать ему всё. Первую ночь он спал прямо в кресле, надеялся быть первым, кого она увидит, когда проснётся.

Но Ира боялась ночевать одна в пустой квартире. Он отвёз её к бабушке. Дочка спросила:

— Как мама?

Он взял её руку. Маленькую, нежную, девичью ручонку, и сжал её:

— Всё хорошо. Ей уже ничего не грозит.

— Но она же в больнице, — закрыла дочка глаза и заплакала. Как будто одно слово «больница» уже предвещало негативный исход.

— Всё хорошо, Ириш, — он обнял и подумал. А ведь Вика не так уж и намного старше его дочери, Ирки. Всего на пять лет.

И впервые, возможно, за всю его жизнь, ему стало по-настоящему стыдно…

— Папочка, она же поправится, правда? — плакала Ирка и жалась к нему.

— Ну, конечно, малыш, — а он всё продолжал её гладить и успокаивать.

— Пап, я хочу к ней! — снова попросилась она.

— Она сейчас спит, ты всё равно не сможешь с ней поговорить, — ответил он честно.

— Пап, — успокоилась дочка, — А скажи ей тогда, если она проснётся раньше, чем я буду рядом. Скажи ей…

— Ммм? — промычал он, продолжая обнимать.

Голос дочери снова сорвался на слёзы:

— Скажи, что я люблю её!

Он прижал её крепче, и боль в груди опалила, разлилась горячим пламенем.

— Она знает, — прошептал.

Его дочь была так похожа на него самого. Наверное, это их сблизило в трудной ситуации? А сын был в маму. Это плохо, конечно! Мужчине не пристало быть ведомым и нерешительным. Но он любил его сильно. И сердце рвалось из груди, когда видел.

Нет, он не хотел отбирать у неё это право общения с сыном. Он даже думал, великодушно позволить ей опекать его. В самом конце! Сначала вымотать, довести её до полного изнеможения. Чтобы она поняла, как провинилась перед ним. Чтобы знала, что поставила на кон.

Но он и не думал, что будет вот так…

Что его ухищрения приведут её к больничной палате. А теперь она лежит там, без сознания. Дышит, но не слышит его. А может быть, слышит?

И он, надеясь только на это, просил у неё прощения, в ту, самую первую ночь её полной отключки.

Он говорил с ней, он целовал её руки, и гладил и не отпускал:

— Катенька, милая, солнышко, котёнок… Ну, прости меня за всё! За всё, слышишь? Ну, хочешь, я умру? Ну, хочешь, меня убей? Забирай всё, и фабрику, и квартиру. Всё тебе отдам. Только очнись! Только глазки открой. Я просто хочу, чтобы ты жила и дышала. Чтобы ты родила. Неважно, чей это будет ребёнок. Я уже простил тебя, Кать! Я простил всё. Ты меня наказала, Кать! Хватит. Я понял. Я понял…

Он плакал, когда говорил это ей. А теперь…

Этот мудак явился сюда, к его законной жене. И стоял с букетом каких-то цветов, и смотрел на неё сверху вниз так, как будто имел на неё хоть какое-то право.

Юра вошёл в палату.

— Ну, здравствуй!

Мужчина поднял голову, но не отшатнулся. Не испугался. Не попытался сбежать. А просто ответил ему также ровно:

— Привет.

— А мы уже виделись, да? — уточнил Юра, прищурив глаз.

Тот усмехнулся:

— Похоже на то.

— Сосед с кошельком? — констатировал Юра.

Мужчина ничего не сказал на это, только улыбка никак не сходила с лица.

«Ты чему улыбаешься, гад?», — подумал он. И захотелось стереть с его лица эту улыбку.

— Что же ты наделал, сосед с кошельком? — проговорил он задумчиво, — Ты ведь жизнь чужую разрушил.

Мужчина сглотнул и улыбка сползла:

— Я ли?

В палате раздался отчаянный писк. И оба они обернулись. Тело Кати дрожало, тряслось. Как будто от судорог. Аппарат, к которому она была «пристёгнута», изображал сразу столько всего…

«Пульс… Это пульс!», — понял Юра. Метнулся в коридор. Заорал что есть мочи.

— Врачааааа!

К нему кинулась медсестра, что сидела тут же. Катя металась, как больной эпилепсией. Как будто в неё что-то вселилось. А пульс так частил, что было страшно, вдруг он вот-вот оборвётся?

Врачи прибежали, отодвинули обоих мужчин.

— Вон из палаты! На выход!

Они нехотя попятились. Медсестра захлопнула двери палаты. В маленькое окошко он следил за тем, что происходит внутри. Как они распахнули её халатик, как стали бессовестно щупать и мять.

Медсестра вколола ей что-то, и Катя успокоилась.

— Какого чёрта творится, — прошептал он и провёл по лицу.

Андрей стоял возле стены:

— Не бойся, она не умрёт, — сказал так уверенно.

— Да кто ты, чёрт возьми? Ангел? — раздражённо покосился на него Юра.

Андрей усмехнулся и посмотрел на букет. Он потряс им в воздухе:

— Их бы в воду, завянут.

Они дождались, пока медсестра выйдет к ним. И кинулись ей навстречу, позабыв о недавней вражде.

— Как она?

— Она в сознании?

— Как ребёнок?

— Он жив?

— Состояние стабильное, но к ней пока нельзя. Ребёнок в норме. Мы проводим анализы, — спокойным тоном произнесла медсестра.

— Я останусь, — бросил Юра.