— Добро, свезу, — Тихий улыбнулся. — Ввечеру дружок мой Ньял драккар приведет. С ним и уйдем по воде. Я в Новограде при князевой дружине, так и за тобой пригляжу, сердитая. Тебе в Изворах лучше не появляться. Народ с близких весей на торжище притёк, узнать могут. Ты вот что, Раска, тут оставайся. Метнусь, возьму одежки какой и вернусь за тобой по сумеркам. В этом кожухе за нежить примут.

— Благо тебе, — Раска вздохнула легче. — Останусь.

Хельги обнял наскоро и пошел от нее, но обернулся:

— Раска, ты хоть лик умой, глядишься кикиморой. А вот косы у тебя получше моей, — подмигивал, ехидничал. — Горб-то жесткий, прячешь чего?

— Пожитки там мои, — улыбнулась.

Тихий голову склонил к плечу, глядел неотрывно:

— Умойся. Ямки на щеках остались, нет ли? Их запомнил, посмотрел бы. И вот что, Раска, бежать не думай. Я тебя везде найду. Разумела?

Раска едва ногой не топнула от злости: как угадал, что сбежать задумала?

— Олег, да чего ты пристал? Сказала, ничего не должен. Ступай, о себе тревожься. Сама я.

— То мне решать, должен я иль нет. Мой долг, мой ответ. Раска, в грязи не видно, какова ты стала, но помни, если пригожа, дальше торга изворского тебе не уйти. Ватаги шастают по лесам, вои Хороброго бегут искать лучшей доли. Голодные, злые. Свезло тебе добраться сюда. А до Новограда — это вряд ли. Вкруг городища спокойно, но туда еще дойти надобно. Без меня пропадешь.

— Так уж и пропаду, — хмыкнула.

— Верно говорят, ума нет, так и не пришьешь. Раска, бедовая, раздумай. Смерти ищешь? — брови гнул сердито.

— Ладно, — сдалась, зная, что правый Хельги. — Подожду.

— Не веришь мне? — Тихий смотрел хмуро, во взоре пламя занималось. — Чтоб знала ты, через тебя я жив. Пока думал, что сгорела, себя казнил. Раска, какая б ни была, но ты моя ближница. Оберегать стану, как сестру, пока дышу. Вот тебе слово Хельги Тихого.

Раска открыла рот говорить, да замялась. Чуяла, от сердца дает зарок, с того и сама правду молвила:

— Олег, поверю. Ты ж вернулся, как и сулил. Стало быть, дорога́тебе, — в глазах слезы закипели, но не пролились: Раска давно уж плакать перестала, знала, что мокрядь делу помеха, а не подспорье.

— Жди тогда, татева дочка, — ухмыльнулся глумливо. — Раска, вешенские говорили, что пригожая ты. Врали, поди? Мордаха у тебя, аж смотреть боязно. Чем мазала?

— Глиной, — хохотнула. — Свекровь насоветовала.

— Свекровь, значит. Вместе бежали?

— Нет. В лесу разошлись.

— Ладно, до Новограда далече, еще наговоримся. Тише тут будь, схоронись.

— Олег, погоди, — полезла за пазуху достала резану. — Возьми на торгу суму кожаную, да побольше.

— Спрячь, глупая. Принесу тебе суму. И вот еще, Раска, зови меня Хельги. Рано пока Шелепом объявляться. Разумела?

— Ладно, — кивнула. — Но и ты уж перестань мне указывать. Ты как свёкор мой — сюда ходи, сюда садись. Не за тем из дому бежала.

— Вон как, — хмыкнул. — Добро, но тогда уж не чуди.

И пошел меж сосенок, а вскоре и скрылся из виду.

Раска обождала малое время, прошлась туда-сюда, а когда разумела, что одна, скинула надоевший кожух и тяжелый горб.

— Велес, снова благо тебе. Прими не побрезгуй, — взяла из котомки снеди и пошла в темень лесную*.

Там выбрала низинку, походила противсолонь*, славя скотьего бога, да и оставила под кустом требу свою немудреную.

Потом уж на светлом бережку скинула старую поневу и в одной рубахе вошла в воду. Студеная быстрая река приняла ее радостно: не сволокла течением, не обрызгала против воли. Покачала на малой ласковой волне, подарила песочка белого, каким Раска терлась долгонько, смывая дорожную пыль и грязь.

Костерок запалила наскоро: обсушиться, косы сметать. Согрела ножки, помыла поршни, надела чистого, какое сыскала в тюке на горбу. Кожух грязный вытрясла, свернула про запас. Расправила поневу ненадеванную, полюбовалась вышивкой на рукавах новой рубахи: узор вдовий сама выводила перед зимой, ровно через седмицу после смерти мужа.

Котомку перетрясла, снеди, какой осталось, съела, а вот с серебром заминка случилась: Хельги-то поверила, но с опаской, с того увязала ногаты поплотнее, спрятала в мешок на самое донышко. Гребень убрала, рубаху, в какой купалась, высушила, и тоже прибрала. Потом уж и села дожидаться сумерок, а вместе с ними и Хельги Тихого.

От автора:

Темень лесную — светлых богов славили днем при свете солнца, темных — ночью или в тени. Велес — главный славянский бог земли, воды, скота и подземного мира. Подземный мир — темный.

Противсолонь — против часовой стрелки или против хода солнца от востока к западу. Посолонь — по часовой стрелке или по ходу солнца от востока к западу

— Ньял, вернусь вборзе, — Хельги сбежал по сходням. — Не один.

— Твой гость — мой гость, — высокий варяг улыбался. — Хельги, тут по течению видал ладью, на боковине знак Хороброго. Ты понял?

— Где? — Тихий остановился, нахмурился.

— У Осок. В протоке встали, как псы попрятались. Покрыли позором Хороброго. Хельги, а этот Водим смелый был. Молодой совсем, а не испугался пойти против Рюрика.

— Смелый, а псы его — трусливые.

— Ладно, иди. У тебя лицо счастливое, и я рад. Гость будет хороший? — Ньял достал из-за пояса сухарь и разгрыз. — Словенский хлеб кислый*. Мне нравится.

— Гость хороший, но ты Ньял на него сильно-то не гляди. Обижусь.

— Хельги, ты приведешь женщину? Красивая? Твоя? — Ньял шагнул было за другом.

— Раска, — только и сказал Хельги.

От Ньяла не скрывал ничего: тот все знал и об Раске, и об вороге кровном — Буеславе. И сам варяг крепко верил Тихому, своему давнему побратиму.

— Твой большой Звяга шепнул мне, что сгорела. Жива? Я опять рад за тебя! Надо бы эля выкатить!

— Выкачу, — Хельги махнул рукой и пошагал по светлым сумеркам.

На торгу потолкался в рядах, прихватил для Раски суму, теплую одежку из пестряди* да с подбивкой. Потом дворами да к леску, а там уж выискал бережок, на котором оставил ясноглазую.

Спускался к воде, улыбку давил. Радовался, что уцелела девчонка и норовом окрепла. Благо дарил Перуну, что свел их на пыльной дороге в одном обозе, что толкнул его пойти за горбуньей, вызнать, что за нежить прячется под старым кожухом.

Свернул за сосенки и встал как вкопанный. На бережку девицу увидал: уная, двукосая, ладная. Понева тугая на ней, рубаха белая шитая, косы долгие и толстые, на лбу бабье очелье — широкое и нарядное.

— Раска? — и суму обронил.

Она обернулась, брови свела к переносью, опалила взглядом — глаза ясные, а прожгло насквозь.

— Чего так долго? — руки в бока уперла, едва ногой не топала.

— Пришел же, чего ругаешься? — Хельги раздумал малый миг, а потом улыбнулся шире некуда. — Раска, тебя не узнать.

И наново глядел на пригожую. Еще десяток зим тому знал, что не похожа ни на кого, а нынче — сам увидал. Лик тонкий, брови ровные и темные, сама до того ладная, хоть руки прячь: хочешь, не хочешь, а протянешь обнять и приласкать. Не так, чтоб красавица из первых, но манкая до тряских коленок.

— Чего глядишь? — нахмурилась. — Дыру прожжешь.

— Как не глядеть? Выросла ты. Красивая, — Хельги подобрал суму и подошел ближе.

Лоб у Раски гладкий, грудь высокая, стан тонкий. Тихий разумел, что вздумай он обнять так в две ладони бы и обхватил.

— Хельги, бесстыжие твои глаза. Чего уставился? — подалась от него, не иначе, опасалась.

— Сердитая ты, неласковая. Думал, горб скинешь, подобреешь. Ан нет, промахнулся, — Хельги скалился, потешался. — Держи, вздень на себя. Чуть стемнеет, и пойдем. Раска, по светлу не поведу, либо скрадут, либо узнают. Тебя однова увидишь, уж не забудешь.

— Сладко поешь, Хельги, — она склонила голову к плечу, да и улыбнулась.

Тихий и вовсе выпрямился, плечи расправил и все с того, что ямки на щеках увидал — пригожие, милые.

— Ну спляши еще, — ехидничала. — Иль песнь спой. Хельги, ты сестрой меня назвал, а сам статью похваляешься. Все вы одинаковые, — Раска перекинула косы за спину и руки на груди сложила.