Взъелся на ясноглазую за то, что его слову не поверила, но более всего — за Вольшу. И так раздумывал, и эдак, да понял — не по нраву пришлись ее слова о бывшем муже.

— Это калека-то лучше всех? — ворчал себе под нос. — Глупая ты, Раска, неразумная. Его уж давно в яви нет, а ты все тоскуешь. Видно, правый Ньял, любила его. Может, и посейчас любишь?

И опять глядел на вдовицу, какая едва не повисла на борту драккара, будто хотела углядеть чего-то.

— Раска, слезь! — не вытерпел Тихий. — Сверзишься, потонешь!

Она руками всплеснула, закричала:

— Живой! Не пораненный⁈ Да чего ты там копошишься-то⁈ Все уж вернулись, а тебя нет!

— Соскучилась⁈ — прокричал Хельги.

— Еще чего! — осердилась. — Цел⁈

— Чего надо, то в целости! — Тихий обрадовался нежданной потехе. — Для тебя сберегал!

Ответом ему стал хохот воев и звонкий голос уницы:

— Точно ли сберег⁈ Так-то глянуть, разум утратил начисто! Позабыл в какой стороне ладья⁈

— Погоди, Раска! — Хельги вошел в воду. — Сейчас доберусь до тебя, а ты поглядишь, все ли при мне⁈ Ньял, друже, руку подай!

Пока ратники с хохотом переваливали мокрого Хельги через низкий борт, Раска стояла поодаль и смотрела недобро.

— Вот он я, разглядывай, — Тихий пошел к унице, широко раскинув руки.

Ждал, что ногой топнет, осердится, примется выговаривать: нравилось, как сверкают ее глаза, когда ругается. А она качнулась к нему, глядя испуганно:

— Олег, — прошептала, — рукав-то в крови. Никак подранили? Садись, садись скорее! Я мигом!

И метнулась к туесу, в котором уж булькало, вытянула палкой тряпицы из воды, а потом к нему бросилась:

— Рубаху скинь. Брось, потом прополощу. Ярун, — крикнула, — травок неси!

Ближник — вот чудо — и не подумал упираться, послушно вытащил из мешка увязанные в узел травы и поднес, протянул унице:

— Раска, а зачем тряпки варила? — спросил да глаза распахнул широко.

— Матушка учила тётку Любаву, а та — меня, — она хлопотала возле изумленного Хельги, стягивала с него рубаху вымокшую. — Сколь жили, никто от огневицы после ран не помер. Матушке бабка моя науку передала. Она из царегородцев, разумела многое. Мать говорила, что от всякой воды может болячка прицепиться, а если ее согреть, дать побурлить, так она и очистится. Огонь всякую гадость убивает, потому и тряпки в туес положила.

— Ты обварить меня собралась? — Тихий двинулся от уницы. — Раска, погоди, мы так не уговаривались. Да и не рана то вовсе, царапина пустяковая, само заживет.

— Сиди, сказала, — упала рядом с ним на колена и принялась руку разглядывать. — Не люблю крови, пахнет удушливо, аж муть в глазах. Хельги, ты стерпи, я быстро.

Пока Тихий глазами хлопал, удивляясь, она травок размяла, на тряпицу кинула. Послала Яруна за горячим взваром, сама же плечо Хельгино обмыла, а потом обметала крепенько, увязала, затворила кровь.

— Болит? Олежка, скоро пройдет, уймется. Не жжет? Подуть? — подвинулась ближе, положила горячие пальцы на плечо, а потом уж и в глаза ему заглянула.

Хельги подумалось, что ослеп он: Раскин взгляд согрел, а уж если правду говорить, так и обжог. Сердце Хельги Тихого толкнулось о ребра, застучало сильнее:

— Ты только болезных привечаешь? Мужа-калеку голубила, жалела. Меня подранили, так ты кошкой пушистой ластишься, а давеча ругалась и ногой топала. Надо покалечиться, чтоб вот так глядела?

Она сморгнула раз, другой, видно, удивилась:

— Как я гляжу? Я всегда так гляжу. Будет выдумывать-то.

А Хельги прикипел взором к Раске. Все подметил: и брови, изогнутые удивленно, и губы, румяные, манкие, и глаза — ясные, светлые, и волосы — густые русые, того самого цвета, какой Тихий очень любил. Дымка в нем сизая, но и просверк пшеничный.

— Олег, — шептала уница, — что ты? Зачем глядишь так? Не огневица ли у тебя?

И приложила ладошку к его щеке, да ласково так, легонько, с того Хельги малость ополоумел, качнулся к Раске, прошептал, едва не прижавшись лбом к ее лбу:

— Прости, красавица, бус я тебе не принес.

— Да и ладно, — она и не отодвинулась, глядела, как девчонка: глаза широко распахнуты, брови изогнуты. — Лишь бы живой был. А бусы не насытят и не обогреют, звенят только, и что с того?

Хельги уж открыл рот посулить ей и бус, и полотна, и звезду с неба, но заскулил Рыжий:

— Раска, мне бок раскровянили, помираю, — сидел, закатив глаза, и по всему было видно, притворяется. — Иди скорее, обними. Хоть почеломкаемся на прощание.

— Ося, чего у тебя? — Раска отвернулась от Тихого, теперь жалела Рыжего. — Ты погоди, я гляну.

— Не иди к нему, Раска, — Ньял влез. — Он тебя обманывает. У меня большая шишка на голове. Это очень больно.

— Что шишка! — Ярун встрял. — Вот у меня плечо исполосовано и щека расцарапана! Раска, ко мне иди, ко мне!

Тихий ждал, пока Раска сообразит, что парни шутейничают, да начнет потеху. Дождался: уница встала, выпрямилась во весь рост и…:

— Брехуны пёсьи! Ни к кому не пойду! Нашли забаву! Вот накликаете на себя болячек, не обрадуетесь! — ругалась, ногой топала.

Хельги малое время послушал потешную перебранку, а потом уж и задумался: и об Раске, что жалела всякого, кому больно, и о себе, дураке, какому поблазнилось, будто ворохнулась к нему уница.

Глядел на вражью ладью, горевшую ярко, подпаленную пущенной с драккара стрелой, на сосны высокие и ясное синее небо, а мыслями был далеко. Не знал Тихий, что больше гложет его: то ли жалость Раскина, то ли ее злоба. Через малое время порешил, что ее взгляд: не было в нем холода, но и тепла — тоже. Вот оно и грызло больно. А еще более то, что сам, дурень, прилип к ясноглазой, вспыхнул в один миг да с первого погляда.

— Ну уж нет, Раска, — шептал себе под нос. — Так мы не уговаривались. Бегать за тобой, слова ждать ласкового? Тому не бывать. Ничего, пройдет блажь. У меня иное дело есть, да поглавнее. Пока Буеслав Петел жив, я ни за каким подолом скакать не стану.

Тем унял себя, улыбнулся, а миг спустя, понял — рано обрадовался.

— Хельги, тебе взвару горячего дать, нет ли? — Раска подошла, присела рядом. — Ничего не болит? У тебя рубаха-то чистая есть? Я принесу, ты сиди! В суме твоей взять, да? Накинуть надо, озябнешь.

Тихий замер, глядя в ясные глаза окаянной уницы, потом вздохнул тяжко, почуяв, как сердце глупое забилось сильнее:

— Принеси. И рубаху принеси, и взвару. И со мной посиди, — повелел.

— Я мигом, Олежка! — подскочила и бросилась его наказ исполнить.

Хельги и сам не разумел, с чего вдруг заулыбался шире некуда: то ли потому, что бежала завлекательно, то ли потому, что перечить ему не стала.

От автора:

Дотянули до берега — ладьи были плоскодонными, могли пройти и по неглубокой реке. Иногда их перетягивали из протоки в протоку, это было возможным именно из-за плоского дна корабля.

— Спаси бо, Ньял, — Раска кинула улыбку пригожему варягу. — Может, свидимся еще. Храни тебя Велес Премудрый.

— Дождись меня, Раска. Я очень скоро вернусь, только уже на кнорре*. Рюрик решил, что воевать на его землях нам нельзя, а торговать можно, — северянин топал за ней по сходням, какие гнулись под его тяжестью, скрипели жалобно. — Мне жаль, что не смог привезти тебя прямо в Новгород. Не любят нас словене, — сказал и улыбнулся широко.

Раска засмеялась, глядя на пригожего варяга, радуясь его чистому взору и доброму голосу. Уж было совсем собралась обнять парня на прощание, да помешал Хельги: взял за рукав и потащил, будто животину на веревице.

— Бывай, друже! Тебе всегда рад, возвращайся вборзе, — Тихий кивнул Ньялу, а ей, Раске — ни слова, ни полслова.

За то уница осердилась на Хельги, уж который раз за два-то дня!

С того самого мига, когда оставили позади горящую вражью ладью, а Раска взялась шутейничать с Ньялом, Тихого будто подменили: молчал, глядел смурно, пугал тяжелым взором, какого уница разобрать не могла никак. Однова закусились с ним из-за пустяка, когда поблизости никого не было: поругались знатно и боле не разговаривали. Хельги злобился, она — тоже, потому и спать улеглись в молчании да поодаль друг от друга. А вот среди ночи, Раска проснулась от того, что Тихий укрывал ее теплой шкурой. Глаз она не открыла, притворилась спящей, а потом долгонько раздумывала — что ж нашло на злобного, почто с себя скинул, а ее укутал, зачем мерз по знобкой еще ночи.