— Не вернетесь, я кашу в реку кину! Пусть рыби вместо вас трескают! — и ногой топнула.

Мужи оружные и вовсе смехом зашлись:

— Раска, не кидай, — смеялся Ярун. — Я тебе бус добуду в три ряда, чую, на ладье есть, чем поживиться. Тогда расчешешь мне волоса?

— Чегой-то тебе? — встрял Рыжий. — Раска, полотна тебе принесу на наряды!

— Правда, расчешешь? — Ньял улыбнулся: дитя дитём. — Тогда и я пойду! Хельги, подожди меня!

— Никого чесать не стану! — злилась Раска, ногой топала. — Бусы свои на себя вздевайте, ходите, звените, как девки на выданье! Ньял, ты под щитом обещался схоронить, куда тебя несёт-то⁈

— Я тебе меч оставлю, если умру, ты за меня отомстишь, — варяг кивнул. — Забирайся под лавку, может прилететь стрела.

Раска, завидев ладью в протоке, заметалась, но скоро вошла в разум да и шмыгнула под скамью. Ножик вытянула из поршня, порешив, что запросто так вражина ее не возьмет.

— Раска, — Хельги заглянул под лавку, — а ежели принесу бусы в пять рядов?

— Глаза б мои на тебя не глядели, — прошипела уница и потянулась царапнуть его для острастки, да тот отскочил проворно.

— Как кошка, еще и шипит, — Тихий смеялся в голос. — Ничего не бойся. Вернусь, будем разговор держать. Прав, Ньял.

— Не стану с тобой говорить, — злилась, прижимала к груди тятькин нож, оружие свое немудреное.

— А ежели разочтусь?

Раска подумала малое время, а потом и высказала:

— Тогда бусы в пять рядов и полотна белого на новую рубаху.

От автора:

Хей — привет. Да, это слово придумали в Швеции во времена викингов.

Лабрис — двусторонний топор.

Пошла на костер — доподлинно не известно, сжигали ли себя вместе с умершими мужьями-викингами их жены. Чаще всего на погребальный костер укладывали девушку-рабыню, привязав ей веревкой руки и ноги. Но ее не сжигали заживо, предварительно убивали ритуальным ножом. Чаще жена, узнав о смерти мужа, убивала себя сама, при условии, что у него не было брата. Обычно брат брал на себя ответственность за вдову.

Торп — поселение викингов, деревня.

На носу… выставили щиты — при ладейном бое военная часть команды собиралась на носу. Так осуществлялась высадка на вражеский корабль.

— Ньял, двинься! — Хельги увяз в сече, едва успевал махать топориком.

— Жмут! — отозвался северянин и подрезал могутного мужика. — Сзади!

Тихий не без труда увернулся от меча, рубанул ворога по коленке и перешагнул, разумея, что в людском месиве тот больше не поднимется, истечет кровью и сдохнет.

Яруну досталось тяжкое: прижали к низкому борту, пинали с двух сторон. Вот к нему и бросился Тихий.

От запаха крови в голове шумело, руки налились силой, а сердце — злобой! Крики оружных, вой подраненных — все слилось. Хельги, едва вскочив на вражью ладью, уж знал — из сечи выйдет первым. И не с того, что ворог хлипок, а с того, что злобен. Награбленное берегли, секлись бездумно, гневались. Хороший вой — умный вой, а какой ум, когда яростью глаза заволокло?

Пока Хельги бежал выручать ближника, поперек пути встал бородатый ражий мужик. Тихий и встрял с ним; тот мечом махался умело, силы берег, разума не терял. С того и сам Хельги почуял, что непростой перед ним. Чуйке своей верил крепко, а потому не старался убить, а вот подранить — да.

Упирались долго, пока Тихий не извернулся, да не треснул топориком промеж глаз. Долгобородый всхрапнул и повалился, а Хельги только и осталось, что пнуть его поближе к борту, чтоб не затоптали до времени.

Ярун и сам отмахался: рыжий Осьма подсуропил, ткнул мечом ворога, да угодил по мягкому месту. Рана не так, чтоб опасная, но чудная и обидная.

Потом Тихий мало чего видел: махался яростно, выл жутко, упивался местью, как горький пьяница стоялым медом. Опомнился тогда, когда снес голову молодому парню, а тулово теплое еще, трепетливое, перевалил за борт. Глядел, как по воде пошли красные пузыри, как забурлил Волхов, принимая кровавую требу.

Тяжко дыша, огляделся по сторонам, приметив Звягу, который согнулся у борта, а потом с размаху уселся на окровавленные доски и захрипел, страшно выпучив глаза.

— Дядька, очнись, — Тихий знал, что Звягу завсегда корежит после сечи. — Уймись, дожали мы их.

— Да пошел ты, — выдохнул дядька. — Отлезь. Без тебя продышусь.

Хельги обернулся, увидал ближника:

— Ярун, сколь убитыми? Подраненные есть ли? Сочти, мне обскажи. Все, что они пограбили, снесите на драккар. Мертвяков оставьте на ладье и сами уходите.

— Пожжешь? — ближник глядел с разумением.

— Пожгу, Ярун.

— Туда им и дорога, — кивнул вой и пошел исполнять наказ.

Хельги глядел вослед, зная, что Ярун не только ближник, но и сирота, какого лишил родни Буеслав Петел.

Тихий долгонько собирал свои десятки и все сплошь из тех, кому перешел дорогу его кровный враг. Вои стояли за Хельги горой, шли за ним по сердцу, а не по указу, желая одного — мести. Хотели унять ярость злую, наказать обидчика, какой свел до времени за мост их родню: мамок, тятек, дядьев, а у иных и детишек малых.

Об горе своем, не сговариваясь, умалчивали: в дружине Рюрика не привечали тех, кто бился за свое, а не за князево и приглядывали за всяким, кому в голову приходили лихие мыслишки, а особо те, какие грозили перекинуться в смуту иль подбивали на бунт.

— Хельги, ладья очень хорошая и крепкая, — подошел Ньял, измаранный кровью. — Я знаю, что на ней пришел друг твоего врага, но при чем тут лодка? Забери себе!

— Запалю костер поминальный для всех, кого извел Буеслав и его псы, — лицо Хельги построжело. — Там у борта подраненный чужак лежит, так вот его тоже пожгу вместе с мертвяками, если не скажет, где искать Петела.

Северянин покивал понятливо:

— Это твой бой, Хельги. Я не стану спорить и даже помогу.

Дальше Тихий ни об чем не думал, делал свое дело, какое завсегда исполнял после сечи: обошел людей, поглядел на посеченных ворогов, унял тех воев, какие все еще злобились, пиная сапогами мертвых.

Через малое время ладью дотянули до берега*, сняли тюков, каких немало сыскалось, а потом уж искупались в реке.

Хельги скинул доспех, пошел в воду и долгонько тер руки, смывал вражью кровь, отпускал и злобу воинскую, и тяжкие мыслишки. Обсохнув, дождался, пока люди Ньяла поднимутся на драккар, а его десяток уйдет вслед за ними, и принялся за ражего воя, какого оставил в живых.

Тот оказался крепок и телом, и духом: молчал, скрипел зубами с досады, глядел смурно. Тихий спросил о Петеле раз, другой, потом без злости, раздумно молвил:

— Воля твоя. Молчишь, так молчи. Токмо не ори потом, когда ладью подпалю. Сгоришь, пеплом развеешься.

— Вона как, — ражий сплюнул, утер рукавом кровищу со лба. — Слыхал я про Хельги Тихого. Ты ли? Лютуешь? Петела хочешь поймать? Из-за чего закусились?

— Не твоя забота. Не пытай.

— Я ходил под Буеславкой. Расплевались зимой. Ему злоба в голову стукнула, взялся зверствовать у словен. Много весей пожог, ярился. Не по мне такое, чтоб сосед на соседа, брат на брата. Оставил его в Лихачах, он по весне сбирался с ватагой на Посухи идти.

— С чего ты принялся языком молоть? Огня испугался? — Хельги неторопко вытряхнул из отмытого сапога камешек.

— Я ничего не боюсь. Пожил и ладно. Тебе я не друг, знай об том, но и Буеславу Петелу руки не подам. Сыщи его, расквитайся за людишек.

— Жить хочешь? — Хельги прищурился.

— Не ты мне живь подарил, не тебе и отнимать. Если сгорю, стало быть, так боги порешили. Твори чего удумал, — ражий встал и повернулся идти на ладью, какую обложили со всех сторон и сухостоем, и ветками.

— Пошёл отсюда, — поднялся и Хельги. — Ступай один по миру, ищи, где приткнуться. Меча не отдам, встретишь недруга, зубами грызи. Как звать тебя?

— Военег, из Суров.

— Ступай.

Тихий дождался, пока Военег отошел подале от бережка, проводил его недобрым взором. А потом уж оглянулся на драккар, какой стоял посреди реки. Увидал Раску, хотел махнуть рукой унице, да передумал: все еще обидой полыхал, да такой, какой и сам разуметь не мог.