— Садись, дитя мое, — Мелиссин указал рукой на мягкий, изукрашенный вышивкой тюк.

— Недосуг мне рассиживаться, — Раска бровь изогнула.

— Раска, вряд ли ты сможешь стоять все то время, пока мы будем добираться до Царьграда.

— Вы и добирайтесь, а мне и в Новограде хорошо, — уница храбрилась, но унять стрекотавшее сердечко не смогла.

В тот миг ладья отвалила от берега, Раска качнулась и рухнула. Удариться не ударилась: шалаш устилали мягкие шкуры.

— Всевышний дал тебе ответ. Смирись, — ухмыльнулся Мелиссин.

Раску заело! Уж было открыла рот ругаться, но берегиня встала перед глазами, слова ее вспомнились. С того и смолчала, не захотела недолить себя.

— Молчишь? Ты умнее, чем я думал. Сиди и слушай, — Алексей уселся на шкуру, вытянул долгие ноги. — Я не стану лгать, ты нужна мне. И не потому, что чувствую привязанность, но оттого, что в тебе кровь Мелссинов. Мое семя оказалось негодным. Сын Феодот не здоров, дочь Зоя — бесплодна. Долгое время я думал, что Всевышний наказывает меня, но он сделал мне щедрый подарок. Тебя, Раска. Твоя жизнь будет роскошной. Ты будешь наслаждаться теплым морем, запахом роз и золотом, которым я одарю тебя. Ты станешь залогом крепкого союза, выйдешь замуж за Василия Заутца и родишь ему сына. Я сам окрещу тебя перед венчанием, дам новое имя. Ты больше никогда не узнаешь бедности, не увидишь этой жирной новгородской грязи. Я поражаюсь русам! Сколько сил они тратят, чтобы вспахать, посеять и получить всего лишь один скудный урожай в год.

Он умолк, видно, задумался об чем-то, а Раске хоть вой! Руки чесались треснуть долгополого промеж глаз, да так, чтоб искрами сыпануло! Хотела уж выскочить из шалаша, да в реку прыгнуть, но разумела — толку не будет. Сбежать с ладьи, на какой тьма воев — непросто, а если раздумать — то совсем трудно.

Посопела злобно, но унялась и высказала:

— Кто ж поверит, что я Мелиссиновых?

— Тебя волнует только это? — старик прищурился, оглядел уницу не без любопытства. — Я поверил, поверят и другие. Остались еще те, кто помнит Ирину, а у тебя ее глаза. Таких светлых, таких красивых — нет и не было ни у кого, кроме нее. Твое лицо тонкое, твои руки изящны. В тебе нет ничего от словенских дев.

— А если откажусь? На что мне сдался этот Василий? — Раска уж чуяла страх нешуточный, а вместе с ним и злобу, какая всегда накатывала от испуга.

— Я не сомневаюсь, что ты откажешься. В тебе кровь Ирины, а та, да простит меня Господь, была дурочкой и хотела только лишь свободы. Сбежать из обители и так глупо попасть в руки работорговцев! Она заслужила все, что с ней случилось. Я долго пытался найти ее, но кто я был тогда? Мальчишка и такой же глупый, как и она, — старик замолчал.

— Обитель? Никогда не слыхала. Это что, Алексей Мелиссин?

— Я бы хотел сказать тебе, что это счастливое место для всех, но я ведь обещал не лгать. Обитель, дитя мое, это радость для верующих, но и наказание для непокорных. И ты должна знать, что попадешь туда, если будешь мне перечить. Сестры и братия знают, как усмирять упрямцев. Год, проведенный там, покажется тебе вечностью. В итоге ты уверуешь, смиришься, и сделаешь так, как я скажу. Надеюсь, ты поняла? Мне нужен этот союз! Мое положение шатко, и ты, Раска, поможешь мне укрепить его!

Уница оглядела богатый шалаш, тонкие ткани, расписные короба:

— Вона как, — прошипела, отпуская на волю злобу. — Пришел, увидал и забрал, не спросив? Еще и грозишься⁈ Старый хрыч! Лешак плешивый! Да чтоб зубы у тебя повыпадали! Чтоб морда твоя лживая треснула и вдоль, и поперек! Я лучше утоплюсь, чем тебя, пса немытого, послушаюсь!

— Сколько в тебе огня, силы и здоровья, — скалился долгополый. — Ты родишь крепкого сына.

Раска не снесла, кинулась вон из шалаша, но крепкая рука чернобрового Арефы легла на ее плечо: удержал, толкнул обратно, да так сильно, что уница покачнулась и рухнула под ноги ненавистному Мелиссину.

— Не пойду, — прошипела Раска, глядя в глаза Алексея.

— А кто тебя спросит? — бросил в ответ старик, поднялся и обернулся к чернобровому: — Связать, рот заткнуть. Арефа, вяжи некрепко, мне не нужны синяки на ее руках и ногах. Не давать ей кричать, пока не уйдем с земель Рюрика. Если я потеряю ее сейчас, то уже не смогу вернуться. Новоградский князь недоволен предложением нашего василевса. Ты понимаешь, Арефа? Береги ее, головой отвечаешь.

— Я все сделаю, антипатос, — отозвался Арефа, глядя вослед уходящему Мелиссину.

И ведь сделал! Связал и рот заткнул. Но, все ж, получил от уницы и царапин, и ссадин: Раска боялась сильно, с того и злоба ее взросла, и сил прибавилось.

Так и осталась уница в шалаше да на мягких шкурах. Арефа стерег ее, глаз не спускал. Рук не развязывал, ноги — только по нужде, рот затыкал завсегда. Кормил-поил сам, да будто радовался ее бедам.

Уница всякий раз норовила укусить его, тот молча терпел, будто отрадился такому, а потом крепко брал за плечо и долго разглядывал ее волоса, каких заплетать не разрешал. Тем и пугал Раску едва не до икоты.

Два дня плыли и два дня Раска исходила злобой, да унимала нешуточный страх. Особо тогда, когда приходил Алексей и вел долгие беседы: то сулил горы злата и отрадное житье, то грозился, то уговаривал, то жалился.

Одно лишь и утешало Раску: слова берегинины, что все во благо и бояться нечего. Уница при Алексее норов сдерживала, молчала, не билась в путах и слушала речи его лживые и чудной говор.

Однова порешила кинуться в реку: с трудом поднялась на ноги, да шагу не смогла сделать, путы мешали. Вот тогда и взвыла, разумев, что подмоги ждать неоткуда. Упала на шкуры и принялась взывать к Велесу Могучему, чтобы оборонил и сил подарил. Промеж того вспоминала Хельги и ругала за то, что зарока не сдержал: сулился беречь, да не сдюжил. Послед слезы унимала, зная, что не помогут, а только лишь обессилят.

На третий день просветлело в Раскиной головушке: порешила отвечать хитростью на хитрость, прикинуться покорной и просить посла снять путы. Боле ничего не надумала, уповая на милость богов светлых, темных и тех, кто серединка наполовинку.

— Хельги, отчего ты думаешь, что ее украли? А если и так, то почему это плохо? — Ньял устроился на светлом бережку, опустил ноги в теплую воду. — Ты сказал, что посол богат и важен. И если Раска его внучка, то с ним ей будет лучше. Я опечалился, когда узнал, что она исчезла, но рад тому, что ее судьба стала хорошей. Ты понимаешь меня, друг?

Тихий, нахмурясь, присел рядом с варягом и сжал кулаки:

— Ньял, ты вроде не безмозглый, а говоришь так, будто промеж ушей у тебя ветер свистит, — выговаривал, злобился. — Она сама ушла, так что ль? Бросила Уладу, дом, ножик отцовский обронила. Раска сызмальства его берегла, всякий раз в поршень прятала. Гляди, ножны для него сотворила, изукрасила. Что хочешь думай, но ушла не своей волей, — сунул под нос другу найденыша острого.

— Пусть так, — кивнул северянин, — но надо ли ей мешать? Здесь она кто? Простая вдова. А в Царьграде станет Раска Мелиссин.

Хельги вскочил, вызверился:

— Да ты себя-то послушай! Кто ж обрадуется, когда долю против воли сулят⁈ А уж Раска и подавно! Ньял, одно скажи, поможешь⁈

— Зачем ты кричишь? Я помогу, я сам хочу выручить красивую Раску. Но и ты не становись дураком. Напасть на посольскую ладью, значит навлечь на себя смерть. Князь тебе не простит.

— А то я дурей тебя! — огрызнулся Тихий и заметался по бережку.

Отмель, на какой присели говорить, аккурат меж двух рукавов реки: с одной стороны путь к Смолкам, с другой — к Лопани. Хельги нашел ее две зимы назад, обсказал о ней лишь Ньялу да самым верным своим людям. Сосны высокие прятали отмель от чужих глаз: ни с суши ее не приметишь, ни с воды. Промеж того и река тут глубокая, всякой ладье можно притулиться.

— Ты сказал, что за послом идут дружинные. Хочешь биться со своими людьми, Хельги Тихий? — Ньял глядел, прищурившись, будто осуждая.