— Раска, глаза-то у тебя слипаются. Шкуры расстели, ложись ногами к огню. Я тебя еще и поверх теплым укрою. Спи, ясноглазая, не бойся ничего.

— А ты как же? — она послушалась, улеглась и под голову мешок уложила.

— Об том не тревожься. Сыщу себе ночлег, — накинул на нее шкуру и собрался уйти.

— Постой, Олежка. Иди сюда, места много. Жаль, шкура всего лишь одна. Не озябнешь? — позвала.

Иным разом Хельги и не думал бы: поманила девица, стало быть, за лаской. Но знал о Раске — не о том ее думки: видел, как закуталась в скору*, будто спряталась.

Вздохнул тяжко и улегся рядом:

— Вздумаешь обниматься, не буди, все равно не проснусь. И сопеть забудь, не люблю я этого.

Она прыснула смешком, а как провздыхалась, так в долгу не осталась:

— А Ньялу сопеть разрешал. Дядька Звяга обсказывал, когда обозом шли.

— Вот с того и не люблю, — Тихий усмехнулся. — Теперь он через тебя икает, бедолага.

Едва успел сказать, как услыхал ровное Раскино дыхание: уснула вмиг.

— Умаялась, — шептал Хельги. — Спи, стеречь тебя стану.

Потом долго лежал без сна, злился на судьбину, какая поставила друга-варяга супротив него из-за уницы. Жалел, что не может говорить с Раской о том, что у него на сердце: не хотел терять друга и рушить зарок, какой скрепили на драккаре. Но чуял, что не уймется, пока не отвадит Ньяла от ясноглазой.

От автора:

Окаём — (стар.) отморозок.

Скора — шкура

— Что ж ты, Раска, плети сторонишься? — улыбалась берегиня, подмигивала. — Ай наказ мой позабыла?

— Да какой плети-то? Где она? — уница тянула руку к светлой, какая сидела на лавке в клети.

— Ближе некуда. Глаза-то открой, посмотри, — берегиня засмеялась звонко. — Хоть на день позабудь о печалях, порадуйся. Об Уладе не тревожься, она в тепле и сытости, я рядом неотлучно.

— Благо тебе, — Раска вздрогнула, услышав щебет, не разумея, откуда птахи в дому. — Погоди, светлая, про плеть-то что? Близко? Да не вижу я! Почто загадками говоришь⁈

— Что тебе слова мои? — улыбнулась проказливо берегиня. — Сердцем не услышишь, никакие речи не помогут. Одно скажу — иного сварливца только плеть угомонит.

И смеялась будто девица: громко, переливисто.

— Сварливца? Плеть? Да где она⁈ — Раска злилась, хотела ногой топнуть, да та не послушалась.

— Обернись, обернись…

Уница распахнула глаза, миг спустя, поняла — на отмели она, там, где уснула, там и проснулась.

— Велес Премудрый, что ж за сон такой чудной, — прошептала и голову повернула.

Хельги спал тихо, словно и не дышал вовсе. Брови во сне изгибал, да красиво так, будто песнь слушал дивную. Раска и засмотрелась: пригожий он, сильный и крепкий. Потянулась к его косе, да руку отдернула, не разумея, с чего вдруг захотелось тронуть его волоса. Послед опамятовела, взяла его за палец тихо, опасаясь разбудить.

— Теплый, не захолодал, — прошептала и, выбравшись из шкуры, поднялась с лежанки. — Плеть рядом. Да что за плеть? При Олежке хлыста-то не было.

Утро ясное народилось: туман светленький над рекой плыл, сбегал от тугобокого солнца, какое забралось на небо, пообещало погожий денек. Стволы сосновые красным окрасились, кроны — зеленели пуще прежнего. Река журчливая покоем укрывала, несла свои воды далече, да не торопилась, будто знала — спешить некуда: век она текла, и еще тьму зим будет. Птахи щебетали, отрадили явь, словно пели песнь хвалебную и живи, и богам, какие подарили мир себе и людям.

Раска устоять не смогла, почуяла сил, воли шальной. С того едва не подпрыгнула: захотелось бежать, сломя голову, пить воздух сладкий и привольный.

Накинула шкуру на спящего Хельги, оправила мешок под его головой:

— Поспи еще, утомился ведь.

И пошла по бережку, ступая босыми ногами по студеной воде. На высоком песчаном отвале встала, глядя на реку. Захотелось песнь спеть, а если правду сказать, то прокричать!

— До смерти помнить стану! — сказала тихой воде. — Может, я и в мир-то пришла, чтоб этот миг увидать и не позабыть вовек!

Стояла долгонько, солнцем напитывалась, густым сосновым запахом и негой, какой щедро окатывало ясное утро. Послед спустилась к реке, умыла личико, красы себе добавила, да и села косы плесть. Все ворчала что гребня нет: волоса-то долгие, пойди, распутай пальцами непослушных. Но сдюжила, затянула концы травинами, да и пошла к ночлегу.

Сняла с сука одежки свои просохшие и, опасливо оглядываясь на спящего Хельги, переоделась. Потом уж принялась хозяйничать: набрала водицы в туес, полена в угли подкинула, вздула огонь.

— Взвару бы с ночи, — шептала, хлопоча. — Сейчас пряников согрею, Олежка проснется, покусает.

— Твоя правда, я б укусил, — подал голос Тихий, послед обжег взглядом.

— Проснулся? Разбудила я тебя, прости уж, — голову опустила, принялась перекладывать пряники, травки сыпать в туес, где вода уж забурлила.

— Ништо, ясноглазая. Такой побудке рад, — присел на лежанке, провел пятерней по лицу. — Ты, вижу, рано подскочила. Умылась, косы прибрала. Раска, опять для меня стараешься? Вот неугомонная. Сказал же, сжалюсь, возьму в жены такой, какая есть.

— Это я еще погляжу, нужен ли мне такой муж. Чем удоволишь*? Разве что заговоришь до смерти, — смеялась.

— Во как, — хохотнул, снова улегся на лежанку и руки под голову положил. — Напрасно хаешь загодя. Иные не жаловались, и ты останешься довольна. Раска, я ж не только болтать умею, еще кой-чего могу. Не веришь? Ступай ко мне, покажу.

Иным разом уница принялась бы ругаться, испугавшись, но не теперь. То ли утро погожее, то ли Тихий, какому верила крепко, уняли вечную боязнь, но засмеялась и не промолчала:

— Не стану иных бездолить. А ну как со злости косы мне повыдергают?

— Раска, ты, никак, ревнючая? Так я всех разгоню, — Хельги подскочил, запутался ногами в шкуре, едва не рухнул.

Уница и вовсе в хохот ударилась, едва дышала.

— Гляньте, весело ей, — Тихий и сам смеялся. — Чуть нос не расшиб. Не жалко меня?

Раска оглядела Хельги с ног до головы и разумела — не жалко. Был бы немощен иль духом мелок, тогда бы пожалела, а он не из мухрых.

— Олежка, взвар подошел. Пахучий. Это откуда травки такие? Ньяловы?

— Ну, а как же без него, — брови насупил шутейно. — Раска, эдак я взревную. Всякий миг поминать его станешь?

— Болтун, — махнула рукой, удивляясь потешнику. — Садись-ка, поутричай.

— Добро, — кивнул, — умоюсь и вернусь.

Раска подхватила шкуру, отнесла сушить на солнышко. Прибрала лежанку, порядка навела и уселась копаться в мешке. Сыскала канопку круглобокую и плеснула в нее горячего. Через миг поняла — пряники подоспели, какие уложила греть на камушек ближе в огню.

— Хельги! — позвала громко.

— Чего кричишь? Соскучилась?

Раска вздрогнула, обернулась: Тихий стоял недалече, прислонясь плечом к сосне. Глядел чудно, будто ждал чего-то.

— Крадешься, как лиса мягколапая. Напугал.

— Прости, красавица, не хотел тревожить, — голос его понежнел. — Ты улыбалась уж очень отрадно. Хорошо тебе тут?

— Хорошо. Давно уж так не было, Олежка. Скажешь, межеумок* я? Едва от посла избавилась, сижу на отмели, ни крыши, ни очага, а довольна. Тут дышать легко, тут воля. Ни людей докучливых, ни дел маятливых.

— Про межеумка я и не думал, — Хельги подошел и сел подле уницы.

— Держи-ка, — протянула канопку со взваром. — Горячий. И вот пряник тебе. Послед каши сотворю.

— Благо тебе, — отпил да и вернул Раске. — Канопка одна, давай в черёд.

Дальше утричали молчаливо: уница на реку любовалась, но чуяла тяжкий взгляд Хельги. Не боялась, верила ему, знала, что и сам не обидит, и от лихих людей оборонит.

Время спустя, Тихий заговорил:

— Говоришь, дел маятливых нет? Раска, сколь на месте усидеть сможешь? Миг, другой? Не по тебе леность, чую.