От автора:

Александрия — древний город на берегу Средиземного моря. Был частью Византийской империи.

Не узнаешь голода — долгое время Александрию считали главной житницей империи. Климат и почва позволяли снимать несколько урожаев в год.

— Хельги, я дорожу нашей дружбой, но сейчас очень хочу тебя ударить, — Ньял прикрыл глаза и привалился к низкому борту кнорра.

— Ударь, друже, тресни промеж глаз. Глядишь, полегчает мне, — Тихий уселся рядом с варягом, да с размаху, будто ноги подломились.

— Ты ходишь от борта к борту уже третий день. Или доски проломятся, или твои ноги сотрутся, — хохотнул северянин. — Поверь, оттого, что ты мечешься, кнорр быстрее не поплывет.

— Благо тебе, утешил, — Хельги опустил голову и пропал в думках.

С того дня, как узнал об Арефе, места себе не находил: о Раске тревожился, а если правду сказать — и вовсе боялся. Как очистили весь от татей, как сочли подраненных и посеченных, Тихий велел без промедления возвращаться в Новоград. Дождался, пока ладьи с его десятками отвалят от берега, а послед, едва ль не волоком, потащил Ньяла на кнорр. Там и вовсе дураком сделался, ругался на северян, чтоб гребли быстрее, и злобился на Лабриса за то, что покоен и безмятежен.

— Ты еще ничего не знаешь, — подал голос Ньял. — Может, Раска дома и печет вкусный кислый хлеб… — умолк, а потом молвил зло: — для тебя.

— А хоть бы и для тебя, лишь бы жива была, — Тихий хотел взвыть, но сдюжил, смолчал. — Если забрал ее цареградец, то где ж искать? Тем разом знали, что везут на посольской ладье, а ныне неведомо. Пешими, конными, по воде? Да что ж так долго идем? Ньял, сук те в дышло, чего парус не поднимаешь⁈

— Ветра нет, вот и не поднимаю, — варяг нахмурился. — Хельги, мы ее найдем. Доберемся до Новограда, а там следы отыщутся. В ваших городах много глаз, кто-нибудь видел, как ее увезли. Тот человек не знал ничего, только то, что заплатил ему Арефа. А это совсем ничего не значит. И я уже много раз говорил тебе об этом.

— Говорил, — Хельги тоскливо глядел не небо: ясное, высокое, необыкновенной синевы. — Ньял, стряслось что-то, чую. Но знаю как-то, что жива она. Иль я умом тронулся, иль в ведуна перекинулся.

Варяг долго молчал, глядя на реку, на сосны, на ладьи словенские, что шли вперед кнорра, а послед высказал:

— Я тоже чувствую, что она жива. Ты не ведун, твое сердце так говорит. Но и мое тоже говорит. Хельги, если ты друг мне, давай будем беседовать о другом.

Тихий сжал кулаки до хруста, но не дал ревности взвиться, осадил ее, злую, да затолкал подале:

— Никак, Бобры? — указал на берег, где виднелось малое селище.

— Они, — отозвался Ньял. — Хельги, ты отомстил, но клятву исполнил не до конца. Помнишь, обещал отрезать косу, когда твой Петел умрет?

— Эва как. И чего?

— Я могу ее отрубить. Возьму себе и стану чистить ею сапоги, — варяг не шутил; с того Тихий понял сколь глубока его ревность и злость, какую он унимал, как мог.

— Ладно, руби, — вздохнул, разумея, что другу надо пособить, а коса — дело наживное. — Погоди, оберег выпутаю.

Взялся за подарок уницы, вытянул и зажал в кулаке; кругляш теплом окатил, тем и обнадежил. Чуял Тихий, что дар уницы непрост: иль Велес силой напитал, иль Раскина любовь согрела.

Ньял поднялся на ноги, поманил Хельги за собой и указал на лавку рядом с гребцом:

— Сюда голову положи, — и вытянул топорик из-за опояски. — Всю рубить?

— Жадный ты, — Тихий положил голову на скамью. — Оставь хоть на ладонь. И гляди, не промахнись, иного чего не оттяпай.

— А то что? Она разлюбит тебя? — варяг хмурился.

— Ньял, а коли и так, откуда знать, что полюбит тебя заместо меня. Чего замер? Руби.

Северянин размахнулся и вогнал топор глубоко в лавку; отрубленная коса скользнула по гладкому дереву и упала под ноги. Ньял поднял ее, оглядел, а послед вздохнул невесело:

— Ты все равно остался красивым, Хельги Тихий. Надо было отрубить тебе что-нибудь еще.

— Будет с тебя, — поднялся, потянулся к обрубку, разумев, что варяг не пожадничал, оставил с четверть. — Обмахивай сапоги, слова поперек не скажу.

— Я передумал. Это не так весело, как мне казалось раньше, — Ньял стянул отсеченную ремешком и ушел, оставил Хельги маяться.

Тихий снова пропал в думках, да принялся бродить по кнорру: прошел и вдоль, и поперек, а послед — наново и так тьму раз. Уж день перевалил за полдень, жара пала, обожгла зноем, а Хельги все нипочем: не присел, не унялся, только крепче сжимал кулаки.

Толстый Уве звал его, тряс мисой с кулешом, да Тихий лишь отмахнулся и наново принялся мерить шагами кнорр, пугать варягов нахмуренным ликом и сведенными к переносью бровями.

Так и прошли Обухово, а послед замедлили ход: Волхов стал мельче, течение — тише. Гребцы выбивались из сил, с того Хельги скинул с себя опояску и перенял весло у молодого северянина. Махал, что есть мочи, рвал жилы, но чуял облегчение: не мог ждать, не хотел бездумно метаться от борта к борту. Занял себя делом, а вот думок унять не смог: они — темные и тоскливые — донимали, изводили. Так бы и гнул спину, если б Ньял не отнял весло и не погнал с лавки, проворчав, что за ним не поспевают.

В тот миг, когда Тихий собрался взвыть в голос, почуял странное: показалось, что Раска рядом, вот только руку протяни. Заметался, заозирался, да уперся взглядом в недалекий берег; там, под песчаным отвалом костерок горел, а близ него сидели двое — девица тонкая да вой могутный.

— Раска! — завопил, узнав лю́бую!

И мига не думал: сиганул в реку, будто камнем в воду вошел, а вынырнул, словно птицей взлетел. Глядел только на Раску, все боялся упустить из виду.

Та вскочила, заметалась взглядом по Волхову:

— Олег! Олежка! Я здесь! — побежала по бережку, а послед сама кинулась в воду и поплыла навстречу. — Олежка! Живой! Ты живой!

У Хельги будто сил прибыло: добрался до Раски в два взмаха и обнял крепко. Да и она вцепилась в него, не оторвать. Жаль, до дна далече: ушли под воду, но рук не разняли, друг друга не отпустили.

— Раска, — Хельги вытянул обоих, дал вздохнуть, — к берегу, к берегу давай.

— Олежка! Живой!

Через малое время почуял Тихий твердь под ногами, крепче ухватил ясноглазую и вытащил на бережок. Уницу не отпустил, обнял так, что сам едва не задохнулся:

— Раска, через тебя едва не поседел и не кончился от страха, — говорил от сердца и то, что первым на ум вскочило. — Отвечай, что стряслось? Скажи, какому богу требы класть за то, что сберег тебя? Я лоб расшибу, кланяясь.

— Все обскажу, любый, ничего не утаю, — заплакала. — Дай побыть возле тебя, а потом ужо…

Тихий, ополоумевший от радости, прижимал Раску к груди, слушая, как бьется ее сердце и как горячо и гулко громыхает его. Так бы и стоял, позабыв обо всем, да вои с ладей засвистали, застукали сапогами, загоготали:

— Любо! Хельги, обнимай крепче! — Ярун кричал громче всех, даром, что шел на ладье, какая была дальше всех от бережка. — Держи, не отпускай, инако я подхвачу!

— Чего ты-то⁈ — орал рыжий Осьма. — Без тебя охотников немало сыщется!

Хельги и отвечать не стал, обнял ладонями мокрое личико Раски:

— К тебе шел, — шептал тихо, глядя в бедовые ее глаза. — Всю живь к одной тебе шел. Теперь не оставлю и от себя не отпущу. Говорила давеча, что побежишь за мной, так знай, я про то не забыл. Слово сдержи, разочтись.

— Разочтусь, Олежка, — уница руку подняла, пригладила ласковой ладошкой его щеку. — Смолой к тебе прилипну, не оторвешь.

Тихий слов не сыскал, склонился к Раске и поцеловал крепко. Слышал, как дружинные загоготали, как хмыкнул могутный вой, какой стоял поодаль, но уницу из рук не отпустил.

Через малое время опамятовел, оторвался от манких губ и заговорил:

— Раска, как ты здесь? И что за человек с тобой? — обернулся к вою, оглядел его, а послед, узнал и обомлел: — Военег? Из Суров?