В тот миг на подворье показалась девица-подлетка: красивая, тонкая, долгокосая. Взгляд робкий, глаза — ясные. Оглядела гостей, потупилась, но шагнула ближе:

— Здравы будьте, — сказала тихо.

Хельги пнул локтем Ньяла:

— Дочка. Со вторым Глебкой близные. Вот она у нас тихая, другие — заполошные. Раска говорит, в ее мать пошла.

А Ньял глядел на сына, склонив голову к плечу. Показалось, что Берси удивился, а если правду молвить, так и вовсе обомлел. Послед опомнился будто, выпрямился и ухватился за опосяку. Но глаз с Ярины не спускал, словно на диво какое смотрел.

— Явилась, — Борис хохотнул. — Опять к тетке Уладе бегала? Чуда хотела узреть?

Ярина голову опустила низко, румянцем залилась, и то не укрылось от Ньяла, да, видно, и от Берси; парень положил ладонь на рукоять меча, упредил Бориску.

— Эва как, — сын Тихого оглядел молодого варяга и хмыкнул глумливо. — Защищать ее принялся?

Девица и вовсе красная сделалась, а вот Берси глазом не моргнул:

— Ты брат, так почему смеешься над ней?

— Расщебетался, — Борис и бровью не повел. — Ты еще грудь колесом выгни, я навовсе сомлею от страха. Берси, айда на реку? Там на кулаках дерутся.

Молодой варяг задумался, но ладонь в рукояти меча снял, послед покосился на Ярину и кивнул:

— Пойдем.

— Ступайте, шуму от вас, — Хельги хохотнул. — Бориска, тише будь. Зубы береги.

Из дома показался подлеток, проворно соскочил с приступок и кинулся за парнями:

— Здрав будь, дядька Ньял, — протараторил. — Бать, я на реку! — и задал стрекоча.

— Глебка! — Раска вышла на крыльцо. — Куда понесло? Пришибут!

— Погоди, — Хельги унял жену. — Пусть поглядит. То на пользу. Присядь, отдохни. Захлопоталась. А я вот с Яринкой схожу, посмотрю, как там каурый. Буян говорил, второго дня захромал.

Ньял видел, как нелегко дались Тихому те слова: смотрел вослед другу, видел — идет трудно, оборачивается, взором темнеет.

— Ньялушка, сухарей-то, — Раска поднесла мису, поставила на лавку. — Оголодал? Велю рыби печь. Иль мяса вяленого. В дом зайдешь?

— Тут хорошо дышится. Сухарей хватит, — варяг взял один и разгрыз хрустко. — Вкусные. Я помню их. Раска, я все помню.

Она оправила завиток, какой выбился из косы и присела рядом. Голову склонила низко, будто виной ее придавило. Послед заговорила, да так, что у Ньяла морозец по хребту прошелся, а внутри огнем полыхнуло:

— Половину живи я любви не ведала, а другую половину — чую ее и в себе, и в иных. Ньял, горит в тебе, а я тому виной. Думал, не увижу? Думал, не угадаю? Не знала, что так присох ко мне. Что сказать тебе? Что ответить? Чем унять? Такого не изживешь. Однова ты сказал, хочешь, чтоб я тебя помнила, а ты обо мне позабыл. Так я помню, а ты вот не сдюжил, — поглядела на него, да ярко, да со слезой. — Благо тебе, Ньялушка.

— Раска, тебе благо, — отозвался, да горько, хрипло. — Наверно у меня такая судьба. И я не хочу, чтобы ты себя винила. Временами и я бываю счастлив. Влада меня любит, а я ее берегу. Сыновья радуют, дочка — тоже. Правда, я всегда хотел узнать, что было бы, если бы ты ушла со мной.

— Была б как ты, — вздохнула. — Тебя бы берегла, а любила Хельги. Боги сжалились, избавили от такой участи. Больно тебе?

— Нет, — соврал, но опомнился: — Да.

— Ньял… — утерла слезу.

— Раска, я точно знаю, что всякая любовь живет надеждой. И вот что скажу — когда дети вырастут, когда станут жить своей жизнью, я вернусь и заберу тебя. Увезу на кнорре и покажу много разных мест. Может, Влада не рассердится на меня за вторую жену, а Хельги не обидится. Он и так уже очень долго с тобой. — Ньял улыбнулся глупому своему посулу.

Она сморгнула раз, другой, а потом засмеялась:

— Убьет ведь.

— Зато мы погибнем вместе, красивая Раска, — варяг потешно поиграл бровями. — Если я успею, то спою тебе песнь перед смертью. Ты будешь рада.

Миг спустя, уж хохотали обое, тем, видно, и подманили Тихого:

— Эва как, — нахмурился. — Чую, не к добру смех. Ньялка, ты б отодвинулся от жены моей. Дюже веселый стал.

— Знаешь, а я, правда, повеселел. И мне стало совсем хорошо, когда я увидел, какой ты злой, — варяг подначивал.

Неведомо, чем бы кончился тот разговор шутейный, но во двор влезли Берси с Бориской: морды не так, чтоб добрые, кулаки — не разбитые. За ними уныло плелся вихрастый Глебка.

— Что так рано? — Раска качнулась к парням.

— Стыка не случилось, — вздохнул сын Тихого. — Мы встали супротив Первака и Вячка, так они и поникли. Чай, помнят, кто о прошлом лете им навалял.

Берси молчал, но оглядывался, а приметив Ярину, выпрямился и приосанился. С того Ньял хмыкнул, а Хельги пригладил низко соскобленную бороду. Послед переглянулись обое, но слов кидать не стали.

От Тихих шли уж в ночи: буйно цвела черемуха, сыпала цветки, укрывала землю белым. Ньял остановился средь улицы, вдохнул дурмана весеннего и обратился к сыну:

— Берси, я буду просить Хельги, чтобы он посадил сына на ладью этим летом. А тебя оставлю вместе с ним. Ты стал совсем взрослый, ты уже готов жить один. Осенью я подарю тебе кнорр, и ты сможешь ходить в Новоград, когда захочешь.

Отрок замер, потом задумался, но не смолчал:

— Почему?

Ньял знал повадку сына: хмур, немногословен, разумен. Потому и не обиделся на скупые его слова, ответил от сердца и без вранья:

— Если тебе нравится девушка, нужно забирать ее себе. Промедлишь, явится какой-нибудь проворный и уведет ее. Для этого нужно быть рядом с ней, а не далеко за морями. Ты понял меня, сын?

А Берси удивил отца, едва ли не впервой: улыбнулся шире некуда, высверкнул взором:

— Я буду рядом с ней. И мне все равно, сколько проворных нужно будет убить, — и сжал рукоять меча.

Ньял покачал головой, удивляясь сыну, но и позавидовал ему. Послед снова оглядел куст черемухи и высказал:

— Ты молодец. Но и я буду молодец. А вдруг когда-нибудь…