— Не можешь? — Хельги брови изогнул печально. — А жаль. Если бы ударила, мне б полегчало. Раска, вечор обидел тебя, так знай, себя наказал тоже.

— Олежка, так и я тебя напрасно ругала, — и говорить-то такого не хотела, а будто само с языка соскочило.

— Веришь мне?

Уница молчала долгонько, слов искала, и вскоре нашла:

— Хочу поверить, — прижала руки к груди и качнулась к Тихому. — Олег, ты не злись только.

Хельги будто вздохнул легче, плечи расправил и улыбнулся широко:

— Владу мне поминать станешь, чую, — хохотнул.

— А ты Ньяла? — и она усмехнулась. — Чего ж не пытаешь о нем?

— А чего пытать? Отлуп ты ему дала.

— Тебе откуда знать? — удивилась.

— Утресь видал тебя у причалов.

— За мной ходил? Почто? Зачем?

— А сама не догадаешься? — Хельги снова опалил взглядом. — Порешила бы с ним уйти, я б не отпустил.

Раска голову склонила к плечу, зарумянилась, словно девчонка. Послед разумела — слова его по сердцу пришлись. С того и потянулась к косе, принялась плести кончик:

— Так уж и не пустил, — улыбалась. — А ну как не послушалась тебя?

— Тогда бы я пошел за тобой. Раска, почто изводишь? — встал рядом, опалил жарким дыханием висок. — Радуешься, что плохо мне?

— Так уж и плохо, — шагнула бездумно к воротам и потянулась на улицу в теплый душистый вечер.

— Хуже некуда, — Тихий шел за ней, ни на шаг не отставал. — Без тебя тоска и темень.

— Болтун, — говорила ласково, нежно, радовалась, что идет за ней, слова его ловила жадно.

— Хочешь, чтоб умолк?

Раска обернулась, встретила взор Хельги — горячий, дурманящий:

— Да говори уж, — засмеялась.

— Сама напросилась, — Тихий шагнул ближе, пошел вровень. — Но знай, заговорю так, что себя не вспомнишь.

Послед залился соловьем: и руки-то у нее, у Раски, нежные, и волоса-то золотые, и глаза-то ясные.

Она слушала, радовалась его речам, но более всего тому, что шел рядом и глядел только на нее.

От автора:

Прокорм — если родители не имели возможности прокормить ребенка, его отдавали в семью, где еды было больше.

Худородный — худой род. Малочисленный.

Делать хорошую опару — далеко не всем женщинам доверяли замешивать тесто для хлеба. Обычно этим занималась самая умелая и опытна женщина в семье, роду. Такие умелицы ценились очень высоко.

Плевальщик — редкий навык посева репы. Семена репы очень мелкие, раньше их плевали в землю, чтобы посев был равномерным, а урожай — обильным. Репу называли — вторым хлебом и очень ею дорожили.

Шапка лета — середина лета.

Нить в полотне — полотно жизни/судьбы плели Доля и Недоля. Судьба человека была известна богам заранее, но в своих интересах они могли изменить ее, путая нити, или обрывая их.

— Ну расскажи, — упрашивала Раска. — Взаправду соленое?

Хельги прищурился, оглядел уницу, полюбовался на щеки ее гладкие, на глаза бедовые, на губы манкие:

— С вечера не умолкаю, ясноглазая. Эдак язык отсохнет. Не жаль меня?

— Олеженька, ну страсть как любопытно про море. Ужель конца и края ему не видно? Ужель шире Волхова? — гладила по плечу, смотрела ласково, но и с хитрецой. — Ты сильный, крепкий, уж сколь наговорил, так осиль еще два слова. А я метнусь и квасу тебе холодного принесу. Хочешь?

Хельги улыбнулся счастливо, прикрыл глаза и прислонился к столбушку: сидели на крыльце Раскиного дома долгонько. Давно уж звезды небо усыпали, луна вошла в силу, засияла не хуже солнца, а уница все не отпускала, да и сам Тихий уходить не хотел, а если правду молвить — не желал, чтоб ночь эта предлетняя закончилась.

— Квасу хорошо бы, — кивнул пригожей. — Только уж возвращайся вборзе.

— Что так? — она встала с приступки, взгляд кинула нежный. — Боишься соскучиться?

Хельги хотел уж слов ласковых наговорить, рассказать, как люба ему, но сердце шептало иное, вот его и послушался: поднялся, взял Раскину руку и приложил к своей груди.

— Боюсь, любая. Боюсь соскучиться, боюсь утратить тебя, боюсь оставить одну.

— С чего вдруг оставить? — она улыбнулась до того отрадно, до того светло, что Тихий едва не задохнулся.

— Завтра уведу десятки к Огникову, там ватага Буеслава Петела, — увидал, что уница затревожилась, собралась ответить, но упредил ее: — Раска, погоди, дай договорить. С того дня, как встретил тебя, знал — ты мой свет. Ты одна согревала меня в темени и безысходности. Сколь ратился я, сколь крови пустил, сколь пролил сам, а сердцем не очерствел и все с того, что о тебе помнил. К тебе шел все десять зим, ни днём, ни ночью не забывал. Да и как забыть глаза твои ясные, ямки на щеках? На ладье по ночам завсегда знобко, а я спать ложился под лавку, все думал, что ты обнимаешь: ручки тонкие, а ладошки жесткие. Тепло становилось, покойно. Рук твоих я до последнего дня не забуду, и того, как сопела мне в шею. Не ведаю, для чего свели нас боги в той веси, но чую, что их промысел. Ответь, разве бывает так, чтоб всякий день думать об девчонке, какую видел всего лишь раз? Раска, может, полоумный я? Звяга дурнем меня зовет, так, стало быть, правый он?

Умолк, глядя в Раскины глаза; видел в них свет теплый, отблеск жаркий, нежность, какой не ждал.

Через миг взор ее потемнел, брови изогнулись горестно:

— Не пущу! Не отдам! Моё! Не знаю никакого Петела и знать не хочу! Пусть все под землю провалится, пусть все сгорит, а тебя не отпущу! Олег, почто⁈ Куда⁈ — обняла его крепко, вцепилась в рубаху — не оторвать!

— Раска, слушай, слушай меня, — прижал к себе, обвил руками. — Вернусь к тебе. Если кто и сбережет меня, так только ты. Дай зарок исполнить, а потом спрашивай с меня все, что пожелаешь. Велишь утопиться, так в омут кинусь без раздумий. Велишь сгореть, сам себя сожгу. Только жди меня, Раска, жди. Думай обо мне, не забывай, и я вернусь.

— Еще чего! — она слез не удержала, зарыдала. — Не уходи, тогда и ждать не придется!

— Не плачь, сердце мне не рви, — целовал ее теплую душистую макушку. — Раска, любая, я князев человек и долг мой ратный.

— Князев? — всхлипнула. — Вот иди и с ним обнимайся!

Хельги хоть и был в печали, а все ж улыбнулся довольно: Раска гнала его, ругалась, а за рубаху держала до того крепко, что ткань трещала.

— Можно и к князю пойти, чего ж нет. А ну как не захочет обнять меня в ответ?

— Болтун, — рыдала уница, заливалась слезами.

— Раска, ты покрасивее князя будешь, — сказал и принялся ждать ее ответа.

Чаял услышать всякое, но не такое:

— Влада еще красивее, — Раска вздохнула тяжело и прижалась щекой к его груди.

Хельги опять улыбался, да все разуметь не мог с чего так: ведь разлука близка, ворог кровный рядом, а он, дурилка, счастливится:

— Так и Ньял краше меня. Чего ж со мной обнимаешься?

— А надо с ним? — Раска подняла к нему личико, взглянула не так, чтоб добро.

— Почто меня пытаешь? Сама думай с кем обниматься, — Хельги прятал улыбку.

— А чего тут думать? — Раска выпуталась из рук Хельги и отступила на шаг. — С князем. Видала я его хоромы. Там, чай, коробов со златом в каждом углу. Да и сам Рюрик куда как важный. И дружина при нем, и ладей не счесть, и слово его главное.

— Мне-то не ври, — Тихий взял уницу за руку и к себе потянул. — Хотела бы злата, ушла б с Мелиссином.

Раска руки не отняла, шагнула ближе и в глаза ему заглянула. Хельги потерялся: взора ее разгадать не смог. В светлой ночи чудно сияли бедовые Раскины очи, сулили отрады, окрыляли надеждой.

— Олег, давеча говорил, что мог бы, так женой меня взял. Не можешь с того, что не хочешь вдовой оставить? Ты тогда уж знал, что Петел близко?

— А с чего ж еще, Раска? Вдругоряд овдовеешь, так шептаться станут. Не ровен час порченой назовут. Не хочу печалить тебя, любая, не могу явь твою горькой делать.

— Ах ты! — уница озлилась, толкнула от себя Хельги. — Из-за тебя слезами умывалась! Думала, что Владке обещался!