Поутру, когда уселась рядом с Ньялом выпить горячего взвару и послушать о дальних краях, Хельги устроился напротив и жёг взглядом до тех пор, пока она не озлилась и не ушла подале.

Полудничала Раска с варягом, слушала, едва не открыв рот, речь его, чудную и потешную, а тот заливался соловьем, да глядел по-доброму. Унице бы радоваться, но все оглядывалась на Хельги: снова молчал и тревожил взором.

По сумеркам, когда до Новограда было рукой подать, Хельги принялся ехидничать. Раске бы смолчать, а норов ее не позволил: наново разругались, потом умолкли, но взглядами жглись, едва искрами не сыпали.

Теперь, Хельги тащил ее за собой, как корову пеструю, с того Раска наново озлилась:

— Пусти, — прошипела. — Рукав изорвешь.

— Торопись. Идти еще вон сколь, а ты все на драккар глядишь. Там медом тебе помазано? Иль надо, чтоб десяток воев тебя одну дожидался? — взгляд Хельги полыхнул недобро.

— Пусти, сказала, — дернула руку и оглянулась на дружинных, какие несли на плечах поклажу и тихо переговаривались меж собой.

— Отпустил, довольна? Под ноги-то гляди, рухнешь, нос раскровянишь.

— Не твоя забота, — Раска нахмурилась, покрепче перехватила суму и пошла быстрее.

Прошли лесок сосновый, обогнули рощицу и ступили на широкую дорогу, а там уж с невысокого пригорка увидала Раска Новоград!

Куда взор ни кинь, всюду крыши домов, да не землянок, а с клетьми, да с подклетами. Ворота под заборолами высоченные, стены — и того выше. Повсюду вои оружные — где пешие, а где и конные. Мужи, бабы, девки, да деток не счесть. Промеж всего в городище входил обоз, и такой, какого Раска в жизни не видала. Принялась считать телеги, но сбилась, заглядевшись на блескучий Волхов, какой делил Новоград на половинки, на высокие сосны, на рощи вкруг, да на дымку зеленую, показавшуюся на деревах всего за два дня.

— Хельги, что это? — прошептала обомлевшая Раска. — Батюшка Род, сколь людей-то. И как не передавят друг друга?

— Погоди, ты еще сам град не видала, то лишь ворота, — Тихий встал рядом, улыбнулся тепло.

— Там еще больше? Ты шутишь со мной? Правда ли? — и Раска заулыбалась, разумев как-то, что обидам пришел конец.

— Когда я тебе врал? — поманил за собой. — Идем, еще на ночлег тебя пристроить надобно.

— А куда? — Раска торопливо семенила за Тихим.

Глядела за людскую толпу, разумев — явись одна в Новоград, потерялась бы, заблудилась меж домов.

— Князь дружинным землю дал, — указал рукой на домки вдалеке от реки. — Отстроились, репища расчистили, сеять стали. Жён привели, детишек нарожали. Живут родами. Все, как и везде, ясноглазая. Ярун вон домину себе срубил, сестренку пропавшую сыскал. Рядом с ним домок вдовицы моего воя. Посекли его по прошлым летом вои Хороброго, когда бунт поднялся. Вот к ней и сведу тебя. Она хворая, живет с дочкой. Примет на постой, добрая.

Раска загляделась на Тихого: отмяк, подобрел и уж не гляделся жутким.

— Чего молчишь-то? — голову склонил к плечу, прищурился.

— А ты где живешь?

— А ты ко мне хочешь? — ухмыльнулся, потешаясь.

— Еще чего, — Раска брови свела к переносью, осердилась вмиг. — Сама обустроюсь.

— Воля твоя. Раздумаешь, приходи, — хохотнул и повел за собой.

Раска шла по широким улицам, да поспешала, боялась отстать от Тихого и затеряться в людской толпе. Когда чуть приобвыкла, тогда уж и разумела — нравится! И град большой, и гомон, и дома, и суета, какой доселе не видала. Вот она явь — живая, настоящая — а не болото стоялое, в каком жила так долго.

У большой стогны* распрощались с дружинными: те зазывали уницу к себе, прибаутничали, а громче всех Рыжий:

— Раска, а, Раска, айда ко мне! Дом большой, а хозяйки нету. Мне б вот такую, как ты… — и не договорил, будто словом подавился.

Уница оглянулась на Хельги и сама вздрогнула: взором потемнел, руку положил на топорик и глядел на Осьму, как на ворога.

— Эта… — замялся Рыжий, — еще свидимся. Хельги, поутру к дружинной избе приду.

— Приходи, — Тихий кинул только одно слово.

Ярун почесал в бороде и махнул рукой Раске:

— Свидимся, — улыбки себе не позволил.

— Прощайте. Благо вам, сберегли, — уница кивнула и двинулась за Хельги в проулок.

Прошли меж домков, остановились у открытых ворот подворья. Раска глянула и слегка обомлела: по крыльцу куры бродили, средь двора порося в грязи хрюкал, двери дома нараспашку, а кругом то ли щепа рассыпана, но ли иное что-то — ненужное и втоптанное в землю.

У ворот стояла девица, прислонясь плечом к столбушку. Вот на нее Раска и уставилась, как на диво: тоненькая, едва не прозрачная, кудри рыжие, глаза лазоревые, на носу конопушки, а сама плачет.

— Улада, — Хельги шагнул к рыжухе, — стряслось чего?

— Матушка… — девица утерла рукавом слезы со щек. — Третьего дня умерла. Одна я теперь.

— Эх ты, — Тихий двинулся к рыжей. — Улада, ты ела иль позабыла? Слышу, корова мычит, ты ее-то кормила?

— А? — рыжуха огляделась, будто не разумея, где она и зачем. — Желана приносила мне каши.

И снова зашлась горькими слезами.

Раску будто кто стукнул. Больно стало за осиротевшую Уладу, да и за себя до горки: без родни, без дома, в большом и незнакомом Новограде.

Уница слез себе не дозволила, а вот слов кинула:

— Корова-то бьется. Доила, нет ли? — качнулась к рыжей, да Хельги остановил.

— Погоди, Раска, не пугай ее. Сколь знаю Уладу, а все в толк не возьму, кто она есть. Иной раз думаю, что боги ее поцеловали в темечко, отпустили в явь, а ей тут не понравилось. Она смотрит вокруг, а видит не то, что ты иль я, — Хельги нахмурился. — Пропадет одна. Теперь и с подворья погонят. В доме воя нет, она не вдовица. Земля снова князю отойдет, если никто не перекупит.

Раска думала всего миг:

— Я перекуплю. Улада со мной будет. Чего уставился? Сироту по миру? Не дозволю!

— Уймись, — Тихий улыбнулся. — Чего ты все воюешь, не пойму. Уладу любят, одну не бросят. Я б и сам не дозволил.

— К себе бы взял? Как и меня давеча хотел? Давай, сведи к себе всех девиц, жалей, весели, — Раска хмыкнула. — Дом твой, чую, большой. Всем места хватит.

— Верное твое слово, — Хельги хохотнул. — Дом немалый, девки гурьбой валят.

— Болтун, — уница махнула рукой на Тихого и двинулась к Уладе: — Не плачь, не надо. Матушке твоей от этих слез плохо и горько в нави. Пойдем, я тебе пряник спеку. Хочешь пряник-то, Улада?

Та кивнула и потянулась за Раской, какая уж взошла на крыльцо и принялась разглядывать дом.

От автора:

Кнорр — торговое судно викингов. Драккар — военное.

Стогна — площадь

Тихий удивлялся, глядя на Раску: ведь без раздумий, в один миг порешила беречь сироту — чужую и незнакомую. Пока стоял, изумляясь, Улада отошла от уницы и тихонько встала рядом с Хельги; тот уж знал, что вещать начнет: смотрел на то, как глаза ее сверкнули ярко, будто огнем полыхнули. Почуял, как замурашило, как морозец пробежал по хребту.

Она оглядела Тихого и молвила:

— Сердце у тебя трепыхается, стучит громко, тревожится. Ты сам себя казнишь, сам себе хуже делаешь.

Хельги слушал чудную девицу молча, зная, что истину речёт, будто глядит наперед и ведает то, что от других сокрыто.

Тихий, не нашелся с ответом, с того погладил несчастливую по теплой головушке.

— Ступай, Уладушка. Ты Раски не бойся, она тебя в обиду не даст.

— Я знаю. Внучка Мелиссинов* смелая и добрая. Только уж больно воли хочет. Обид на ней много, страха. Зверёк загнанный. Велес ей подмогой. Скотий бог завсегда милостив к деткам своим, — Улада замолчала, будто обессилела: взгляд ее потух, глаза слезами наполнились. — Матушка моя, матушка…

— Чегой-то она? — уница подошла, глядя опасливо. — Олежка, мне почудилось, иль глаза ее огнем горели? Об чем говорила-то? Олежка, чего мочишь?

А Тихий не ответил: слова кончились. Слушал, как стукало сердце заполошное, чуял, что правая Улада.