И сам помог стянуть обутки, да не удержался, приласкал маленькую пятку.

— Руку давай, пригнись, и за мной, — потянул вон.

Прошли тихонько, прячась за шалашом, добрались до низкого бортеца, укрываясь от тех, кто глядел с новоградской ладьи.

А вокруг-то гомонливо: Ярун потешал, царьгородцы смеялись, иные и шкурок прикупили, кидали деньгу в расчет.

Хельги медлить не стал, перевалил через борт легкую Раску, удержал за руку и отпустил в реку: все глядел как долгие ее косы стелятся по воде, любовался. Очнулся через миг, да и сам спустился, поплыл рядом. Все глядел на уницу, опасался за нее; а та ничего, гребла проворно, не иначе как страх подгонял.

Выбирались тяжко: берег каменистый, ногам идти больно. Но вышли как-то, не оступились, не упали и тишины не потревожили.

— В лесок, ясноглазая, — указал Хельги и повел ее за дерева.

Там выдохнули ненадолго. Раска отжала косы, смахнула с лица водицу, а Хельги стоял столбом: рубаха ее тонкая намокла, облепила тугое тело, понева обняла тонкий стан. Тихий только головой тряс, скидывая с себя дурман, морок сладкий.

— Поршни надевай, босой ноги собьешь, — обулся сам, затянул ремешки. — Ходу, ясноглазая. До темени всего ничего, надо успеть убраться подале от берега.

Она и не медлила, ухватила Хельги за руку, сжала крепко и ждала его слова. Во взоре ее приметил Тихий то, чего не видал доселе: воля шальная лилась из ясных глаз, радость птахи, какая избавилась от пут и взмахнула крылами.

— Рада? — спросил, уж зная ответ.

— Словами не обсказать, — улыбнулась до того красиво, что Хельги едва не ослеп. — Так бы и взлетела!

— Тогда и я рад. Торопись, Раска.

Бежали, не разбирая дороги. Хельги едва глядел под ноги, за то себя корил: не хотел, чтоб ясноглазая споткнулась. Но малое время спустя, разумел — в лесу она, как рыба в воде. Ходы небольшие, несли ее легко, да не бездумно. Будто знала уница, куда ступать, да где на пути корни и коряги.

Выскочили на поляну, огляделись: Раска дернулась бежать, а Хельги замер, глядя на дерева, какие причудливо расцветило закатное солнце.

Долгими и яркими лентами пробивался небесный свет во тьму лесную, красил явь да так, что забывалось обо всем. Редкий миг, драгоценный и такой, какого не забыть вовек.

Хельги обернулся на Раску, смотрел и глазам не верил: окрасил закат багрянцем и косы ее, и лик. Очи заблестели ярче, а сама она будто засветилась. С того Хельги тоской тронуло, и слова сами собой выскочили:

— Раска, что видишь?

Та повернулась, окинула взором и поляну, и дерева на ней:

— Закат аленький, дождя не будет. Свезло нам, Хельги.

В тот миг Тихий и разумел, что не чует она ничего, не замечает. Для него закат — пламя сердечное, для нее — вестник сухоты.

Вздохнул тяжко, улыбнулся невесело. Куда как плохо, когда одно сердце страдает, а другое не знает: не ведает ни радости, ни печали, не откликается, не стучит заполошно от счастья.

— Ты что? Идем, озябнешь. Без рубахи знобко, — Раска подошла ближе, в глаза заглянула. — Чего смурной? Не захворал ли? Костерок бы запалить, обогрелся бы.

— Жалеть принялась? — бровь изогнул. — Не тревожься обо мне, привычен. Идти нам еще далече, да плыть еще придется через протоку. Осилишь?

— Осилю! — закивала часто.

— Сама дрожишь. Озябла? Согреть?

Потянулся, обнял за плечи и прижал к себе. Ждал, что станет рваться из рук, а она нет:

— Олежка, а ведь знала я, чуяла, что придешь, — вздохнула и прижалась щекой к его груди. — Одни беды приношу. Должно быть, ты не раз пожалел, что встретил меня.

Тихий уж рот открыл, собрался залиться соловьем, слов ласковых кинуть, но опомнился. Знал, что испугается, с того и принялся шутейничать:

— Твоя правда, Раска. Сыскал на свою голову. Прилипла, не оторвать. И что мне делать с тобой? Ладно, не печалься. Коли совсем невмоготу станет, приходи, в жены возьму. У тебя кисель вкусный и хлеб душистый. Эх, жаль приданое твое уплыло.

— Да и пусть плывет, — она улыбнулась, щекотнула губами.

— Ежели так стоять будем, то и обратно вернется, — Хельги отпускать ее не хотел ни за короба со златом, ни за живь, но знал — торопиться надо.

— Как это? — затрепыхалась уница. — Куда вернется? За мной? Чего ж ты встал столбом⁈

И бросилась бежать!

Хельги хохотнул, глядя на проворную Раску, да и бросился за ней. То ли ошалел малость, то ли иное что приключилось, но высвистал звонко и крикнул вдогонку окаянной унице:

— Раска, ты обручи мне сотворила⁈ А опояску с Рарогом⁈ Обещалась!

— Хельги, нашел время об таком! Будет тебе твое!

Неслись, не разбирая дороги! Хельги видел, как привольно дышала Раска, как улыбалась отрадно и как блестели бедовые ее глаза. С того и сам чуть ополоумел: бежал, будто летел. Чуял, что живь его перевернулась, что темень, какую носил в сердце десяток зим, отступила, окрасила явь нарядно.

— Ньял, друже, прости, — шептал себе под нос. — Не отдам ее тебе. Ужом извернусь, но не отпущу.

— Руку-то дай, придержу. Снесет течением, где искать потом? — Хельги протянул ладонь унице, повел в воду: вышли к протоке по темени, осилили путь.

— Так не ищи, — улыбалась окаянная: очи блесткие, губы манкие.

— Эва как! Пока не разочтешься со мной, рядом будешь. А там уж погляжу, отпускать тебя, нет ли, — Тихий потешничал, но отвести глаз от уницы не мог.

В светлой ночи все разглядел: и волосы ее долгие, какие укрывали тонкую спину, и шею стройную, и ладные ножки.

— А еще меня жадной ругал! Хельги, ноги зябнут. Идем иль стоять будем?

Она поежилась знобко, с того Тихий заторопился:

— Видишь сосны? Вот туда и плывем. Там отмель малая, да и не отмель даже, а островок. Отсидимся, дождемся Ньяла. Обещался забрать дня через два. Стерпи, ясноглазая, немного осталось. Костерок запалим, обогреемся.

— Ньяла? — обрадовалась! — Вернулся?

Хельги с досады зубами скрипнул, но себя удержал. Видел, как засияли глаза уницы, когда услыхала о варяге, с того и ревностью кольнуло больно.

— Вернулся. Вместе тебя искали. Он к Смолкам подался, я — к Лопани. Уж прости, что первым тебя нашел. Не знал, что Ньял так дорог тебе.

— Как же не дорог? — она, вроде, удивилась. — На своей ладье приветил, до Новограда свез.

Помолчала малое время, видно, забыв про озябшие ноги, про реку, какую еще не переплыли, но слов нашла:

— Олежка, прости мне. Ведь и спаси бо тебе не сказала. Сколь мне жить, столь и расчет перед тобой держать. Ты ведь не знаешь…

— Хватит об том, — взял Раску за руку и потянул в протоку. — Рядом держись, инако, и правда, сволочёт течением, не поймаю. На отмели долго еще сидеть, наговоримся.

И поплыли.

Ночь хоть и теплая, да река студеная; слышал Хельги как тяжело дышала уница, как стучала зубами от холода. С того и заторопился: подхватил Раску, помог. У берега поставил ясноглазую на ноги и потянул из воды.

— Потерпи, я мигом.

Оставил уницу отжимать косы, а сам метнулся к тюку, какой оставил на отмели Ньял. Наощупь отыскал кресало, камень круглявый, да и присел у старого кострища огня добыть. Возился долго: с волос вода капала, тушила искры.

— Пособлю, — Раска подошла незаметно, стерла ласковой ладошкой воду с его лба. — Олежка, а почто такую долгую косу отрастил? С того, что у варягов жил?

Хельги замер: обрадовался, как подлеток ее заботе, а вот тому об чем спросила — не очень. Однако не смолчал:

— Зарок дал. Пока не сыщу кровника своего, волос не обрежу, — стукнул зло кресалом, вышиб искру, запалили сухой травы, да и двинул толстое полено ближе к огню.

— Это того, какой весь твою пожёг? — присела рядом, руки к малому огню протянула.

— Его, — Хельги озлился: окатило яростью, какую в себе носил десяток зим. — Близко уж. Разочтусь, тогда уж…

— И чего тогда? — спросила печально. — Мертвых не вернешь, сердце от горечи не избавишь.

— Тебе-то откуда знать? — ярился: наступила Раска на больное.