К вечеру, после влазни, и вовсе потерялась: не знала, куда идти, что делать, к кому со своей бедой прислониться. Сушила волоса, чесала долгие косы, а сама о плети думала, да о топоре.

— Расушка, глянь, красиво? — Улада затеплила щепань, протянула кус берёсты.

— Что тут? — уница взяла, разглядела. — Это ты сама, Уладушка, нет ли?

— Сама, — кивала рыжуха.

— Красота-то какая. Не знала я, что умеешь.

На берёсте птица Рарог — крыла вверх, клюв вниз. Да ровно, гладко, дивно.

— Уладушка, а еще нацарапаешь? Я б на очельях вышивала, да на поясах теснила. С таким узором деньги больше дадут.

— Так я мигом! — рыжая метнулась, вытянула берёсты и принялась царапать.

Раска окликнула ее раз, другой, потом разумела — не слышит: за милым делом всякий разговор — помеха.

Уница косы сметала, побродила по клети, да и снова сунулась в окошко, а там опять шепоток, да сердечный, горячий.

— Повадились! — вызверилась! — Ходят, сопят под окнами! Медом тут помазано⁈

— Расушка, так тут два забора сходятся, место укромное. Вот и стоят, щебечут, — откликнулась Улада, зарумянилась. — Чего ж сердишься?

А Раске хоть вой! Зависть точила, тоска поедом ела! А пуще всего злило то, что плеть рядом, а смелость — далече.

— Ладно! — сдалась. — Пусть будет как будет! Не могу больше! Всем счастья отмеряно, а мне нет⁈

Не глядя на испуганную Уладу, уница надела рубаху чистую, туго обернулась поневой и вздела очелье простое.

— Я вернусь скоро, не бойся, — сказала рыжухе. — Спать ложись, не позабудь щепань затушить.

— А ты далеко? — Улада подалась вслед за ней.

— Да на соседнюю улицу, — с теми словами Раска выскочила во двор, вышла за ворота и торопливо зашагала к дому Хельги.

Шла по теплым сумеркам, да страх душила:

— Отведать, — шептала. — Как отведать-то? На лавку к нему прыгнуть? Погонит еще, насмехаться станет. Велес Премудрый, помоги, укажи путь, наставь.

Свернула в проулок и наткнулась на парня с девушкой: он прижал ее к забору и целовал почем зря. В том усмотрела Раска указующий перст скотьего бога, да и выдохнула облегченно.

— Ладно, Хельги, поцелую. И посмей только не снять проклятье! — грозилась.

У подворья Тихого снова оробела: заглянула в приоткрытые ворота, увидала Малушу на лавке под окнами. Миг спустя, к ней подсел Буян, принялся слушать ее болтовню.

— Лада Пресветлая, и как идти? Прям идти? — шептала, топталась, ждала чего-то.

Дождалась: на крыльцо вышел Хельги, огляделся и приметил ее. Слетел с приступок и к ней:

— Раска? — затревожился. — Случилось чего? Я сам к тебе собирался, а ты вот она. Да что с тобой, ясноглазая? Сама не своя.

Уница вздохнула глубоко, уняла стрекотавшее сердечко, а потом взяла пригожего за руку:

— Хельги, пойдем со мной, — потянула в душистые сумерки.

— Пойдем, — потянулся за ней. — Так и поведешь? Как теля на веревице? Ты хоть скажи куда?

— Так это, — выискивала укромное место, — сейчас найду.

— Чего ищешь? — Хельги ехидничать взялся. — Ежели целовать, так вон туда веди. Сразу бы и сказала, я б, может, сам туда пришел, подождал тебя. Жалко же, маешься.

— Куда? — она огляделась. — Туда?

Тихий встал столбом посреди дороги, крепко сжал ее ладошку:

— Ты чего задумала? Раска, отвечай сей миг.

— Отвечу — ворчала. — Дойдем только.

И отвела в конец улицы, где привольно разрослись кусты жимолости, в них и потянула изумленного Хельги. Послед обернулась, положила руки на крепкую его грудь и поцеловала: мазнула губами по его, да и отпрянула, принялась ждать просветления или иного чего, какое показало бы, что проклятье слетело.

— Мало, Раска, — он прошептал тихо, обхватил ее личико теплыми ладонями и на себя смотреть заставил.

Уница заглянула в глаза Хельги и пропала: пламя там яркое, горячее, нежность, какой не обсказать, а промеж того и тоска горькая.

Хотела говорить, да слов не нашла, а миг спустя, почуяла его губы на своих. Пискнуть не успела, а он уж обнял крепко и целовал так, что Раска едва не вспыхнула: кровь в жилах забурлила, коленки подломились. Если б не крепкие руки Хельги, уница бы рухнула, да так и осталась лежать.

От автора:

Привабила — в контексте — приманила.

Пращуры из болот — вятичи — славянское племя, живщее на больших редконаселенных болотистых территориях, современных Московской, Брянской, Калужской, Орловской, Рязанской, Смоленской, Тульской, Воронежской и Липецкой областей. Их считали дремучими. Соответственно, язык был примитивным. Плеть они называли шелепом потому, что она издавала именно такой звук при ударе: шлёп.

Хельги как в омут попал: не выплыть, не вздохнуть. Раска в его руках — горячая, податливая — гнулась прутиком тонким, целовала жарко, откликалась на его ласку. Тихий знал наверно, что своей бы волей не вылез из кустов, не оставил отрадного места и Раску из рук не выпустил, но она затрепыхалась:

— Олежка, ты не думай, — шептала уница, обвив его шею теплыми руками. — Я докучать не стану, знаю, что не люба тебе. Мне только порчу снять. Олежка, целуй еще.

Хельги и вовсе разум обронил: сама пришла, сама ласки просила, да откликалась горячо. Малое время спустя, опомнился и отлепился от уницы не без труда:

— Какую порчу, Раска? — хотел в глаза ей заглянуть, да она не дала, сама целовать принялась.

Кусты трещали, ветки царапались, а Хельги хоть бы хны: себя позабыл, чуял только горячую Раску и ее сладкие поцелуи.

— Погоди, ясноглазая, — шептал, задыхаясь. — Какую порчу? Кто не люба?

— Да порчу, берегиня сказала, — Раска прижала ладошки к его щекам. — Благо тебе, Олежка. Теперь знаю, каково это. Тебя мне боги светлые послали.

— Какая берегиня? — Тихий почуял неладное. — Раска, отвечай.

— Так порча на мне была, — она улыбнулась светло, да красиво так, что Хельги снова было сунулся к ней, но опомнился.

— Какая еще порча? Раска, ты сама пришла, меня выбрала. Ай не так?

— Не я выбирала, берегиня напророчила. Ты не тревожься, уйду сейчас.

— Куда уйдешь? — ухватил ее покрепче, к себе прижал. — Все обсказывай. И про порчу, и про берегиню, и про то, зачем пришла.

— Олежка, переломишь, — смеялась. — Да порча на мне была, навроде любовного отворота. Так вот берегиня сказала, что ты ее и снимешь. Надо только к тебе прийти и отведать. Вот и отведала.

Раска зарумянилась, глаза опустила, а Хельги обмер:

— Ты порчу пришла снимать? — прошептал.

— Ну, а я об чем толкую?

— Сняла? — Тихий выпустил уницу из рук, отошел на шаг.

— Сняла, — окаянная улыбнулась несмело.

— И чего теперь? — Хельги едва злобу сдерживал.

— Как чего… — замялась: — Жить, радоваться.

— И к кому пойдешь радоваться? — Тихий брови свел грозно, навис над Раской.

— Да не знаю я, — отступила, уперлась спиной в куст жимолости. — Чего хмуришься? Почто пугаешь? Подумаешь, поцеловал! От тебя убудет что ль?

— Ты за кого меня держишь-то? — озлобился. — Я тебе кто? Целовальщик дармовой?

— А тебе деньгой отплатить? — и Раска полыхнула. — Ишь, разобиделся! Иной бы спаси бо сказал! А ну пусти!

И пошла было из кустов, да Хельги ухватил крепенько за руку и к себе потянул:

— Эва как! А я прям взял, да отпустил! Раска, не морочь меня!

— Я морочу⁈ — толкала от себя Хельги, ругалась. — Ты чего прилип-то⁈

— Прилип? — Тихий и навовсе вызверился. — Присох, Раска, намертво! Не видишь, как смотрю на тебя? Ведь ничего вокруг не замечаю, хожу, как слепой, о тебе одной думаю! Довольна⁈

Потом глядел, как уница широко глаза распахивает, как изгибаются удивленно темные ее брови.

— Не пойму я, Олежка, — махнула рукой перед глазами, будто хотела морок развеять. — Присох?

— Глухая ты и слепая, — выговаривал Хельги. — Раска, люба ты мне, да так, что самому страшно.

— Олежка, так я…

— Так ты! — кулаки сжал и пошел от нее.