Тихий коротким и мощным ударом вогнал топор в край щита, а тот, тяжкий обратился против хозяина: угодил ему по носу, да так, что кровник обомлел. Того Хельги и ждал: без ярости, с холодным рассудком, дернул топорик вместе со щитом на себя, будто дверь отворил, а потом рубанул Петела: рассек и бармицу, и ремень шелома, и горло ворога.

Стоял Хельи и глядел, как падает Буеслав, страшно выпучив глаза, как булькает кровью, какая хлестала из рассеченной шеи. Смотрел без ярости, будто прощаясь со своей давней бедой. Слышал, как громко закричал Осьма и повел десяток в весь, как полетели над селищем звон мечный, вопли ратных, селян и ржание лошадей. Все смешалось в один долгий стон, какой хорошо знал Хельги: бой не песня, а жуткий и протяжный вой, знак для нави, чтоб ждала гостей, чтоб встречала тех, кто вскоре станет ее добычей.

Краем глаза приметил Тихий, как бежал на подмогу Ярун со своим десятком, как Богша вскинул лук и пустил стрелу в ворога, так неразумно показавшегося из ворот. Чуял, что верный Ньял встал рядом и прикрыл спину ему, замершему, позабывшему обо всем.

Хельги, как во сне стянул шелом, опустил голову и проговорил тихо:

— Всё, бать, всё. Теперь спокоен будь, расчелся я с ним. Матушку там береги, братьев и сестрицу, — почуял, как сердце дрогнуло, будто треснуло надвое и выпустило из себя тьму злую.

Высказал и замер; давил ком в горле, не желал позорить себя слезами, но знал, что нынче исчез напуганный и озябший подлеток Олежка Шелеп, остался лишь десятник Хельги Тихий.

Неведомо, сколь бы простоял так, но голос варяга отрезвил:

— Хельги, ты стал славным воином, — Ньял подошел ближе. — Совсем скоро тебе не будет равных. Я никогда еще не видел, чтобы кто-то так быстро двигался. И я рад, что твоя месть получилась. Я бы спел тебе песню, но бой еще идет. Как ты думаешь, нам нужно помочь Яруну?

— Пусть гоняют татей, — Хельги покачал головой. — В моих десятках всякий обижен ватажниками Петела. Они знали, зачем шли со мной. Я помстил, теперь их черед. Надо бы Звягу упредить, чтоб сошел с ладьи. Если посекут кого, так поможет.

— Я скажу ему, — кивнул варяг. — Что с ним делать? — указал на мертвого Петела.

— Полусотник велел голову его привезти в Новоград, — Хельги пнул сапогом бездыханное тело кровника.

— Думаю, хватит меча и шлема, — варяг скривился. — Я возьму и отнесу на кнорр.

— Спаси бо, друже, — Хельги качнулся было идти к воротам, но почуял неладное.

Оберег, какой вплела в его косу Раска, обжог да сильно! С того Хельги заозирался, обернулся и увидал двух мужиков, которые прибились к ним третьего дня: один держал в руках колчан со стрелами, а другой — тянул тетиву лука. Тихий успел поймать лишь одну мыслишку: «Откуда лук, отнял ведь», а уж потом обомлел, увидав, как из ворот селища выскакивает коняга и летит к нему, остолбеневшему.

Оберег Раскин жжётся, животина ржет, а стрела летит! Хельги и моргнуть не успел, как каурый выскочил вперед него и заслонил собой: каленый наконечник вошел в гладкую лошадиную шею. На миг показалось Тихому, что в глазах коня искры взвились, а послед угасли, да ровно тогда, когда конь заржал и упал в траву.

— Ах ты сучье племя! — Звяга ломился из кустов, вынимал долгий меч из ножен. — На куски порежу!

— Уходит, — Ньял бросил меч Буеславов и побежал за вторым, какой уж скрылся из виду.

— Живым! — Хельги опомнился и кинулся к Звяге; видел, как тот ухватил пришлого за рубаху, повернул к себе и вспорол ему пузо. — Дядька, стой!

Да поздно: Звяга скидывал с клинка мертвое тулово, ругался, плевал на обидчика.

Тихий медлить не стал, ломанулся вслед за Ньялом, да проворно! Догнал уж за кустами, на пологом берегу увидел, как северянин сшиб с ног мужика в худой рубахе и грозно навис над ним:

— Кто тебя послал? — варяг в ярости страшен был: глаза сизыми сделались, брови сошлись у переносья.

— Отлезь, — пришлый отползал к реке.

Ньял без слов замахнулся, вышиб ему зубы, а послед снова спросил:

— Кто тебя послал? Ответишь, я убью тебя быстро. Промолчишь, буду отрезать от тебя куски. Поверь, я очень медлительный и очень терпеливый.

— Никто, — мужик сплюнул, утер кровь рукавом.

И наново северянин замахнулся, снес ухо мужику:

— Кто тебя послал?

Пришлый взвыл:

— Цареградец! Арефой кличут!

У Хельги потемнело в глазах, по хребту морозцем прошлось:

— Раска… — прошептал тряским голосом.

От автора:

Соскобленные виски — на Руси воины брили головы. Летом в шлеме жарко.

… и пусть будет так, как будет — видоизмененная молитва Перуну перед боем.

— Арефа, ежели хочешь утресь добраться до Лопани, надо туда поворачивать. — Долгобородый вой из словен указал лесок за малой весью, какую прошли малое время назад.

— Повернем, — откликнулся чернобровый и обернулся к Раске: — Устала, молодая госпожа? Сейчас мы встанем на ночлег, ты сможешь отдохнуть.

Уница не ответила, зная, что молчанием сердит цареградца: за два дня не кинула ему ни единого слова. Арефа тщетно подбивал ее на беседу, то подначивая, то ластясь, то угрожая, но не преуспел.

Да Раске и не до него вовсе: знала, что смерть на нее поглядывает, с того и перестала думать о пустячном. Разумела, что не желает чернить последние дни, тратить время на препирательства, а вот о хорошем вспоминала; о матушке ласковой и по-бабьи несчастливой, об Уладе невезучей, о Сияне-сироте, о Вольше болезном, но боле всего об Хельги — любимом до слез в глазах, до изумления и замирания сердца.

Раска не тревожилась о Тихом, крепко веря слову Велеса, но всякий день просила светлых богов, чтоб жизнь лю́бого счастливой была, пусть даже без нее, неудачливой. Уница крепко жалела себя, но слез не лила: всегда знала, что мокрядь делу помеха, а не подмога.

— Кони обессилели, — подал голос Военег. — Здесь вставать надо. До леска не дотянем.

— Тогда к реке, — отозвался царьградский вой с рубцом на лбу. Еще один ратный, невысокий его земляк, кивнул, соглашаясь.

Арефа тронул коня, и малый отрядец свернул к Волхову.

Через малое время встали на бережку, коней стреножили, напоили и принялись обустраивать ночлег. Пока суетились, сумерки опустились душные, какие случаются перед грозой.

Чернобровый подошел к Раске, потянулся, зарылся руками в долгие ее косы и вдохнул глубоко:

— Я обещал антипатосу, что привезу тебя, но теперь жалею, что поклялся. Может быть, мне не нужно держать слова? Я всего лишь слуга своего господина, благородство мне не к лицу.

Раска собралась уж пнуть его коленкой, но побоялась обронить нож, какой прятала в поршне. На оружие сильно не надеялась, но держала про запас и на тот случай, если Арефа вздумает донимать, а у нее не останется сил, чтоб оттолкнуть противного.

— Опять молчишь? Где твоя ярость? Не разочаровывай меня, — чернобровый злился.

— За водой пойду, — Военег встрял.

— Иди, — дозволил цареградец. — Раска, тебе нужно умыться. Он тебя отведет. А потом мы поговорим, время пришло. Нам нужно многое обсудить и понять, чего мы хотим.

Уница брезгливо сморщилась, сбросила с себя руки постылого Арефы и двинулась за Военегом, какой шел неторопко, будто дожидаясь ее.

У воды Раска опустилась на колени, принялась смывать с себя пыль дорожную. Послед хотела косы плесть, да руки опустила: знала, что чернобровый расплетет, что нравятся ему долгие ее волоса.

— Арефа тебя не отпустит, — Военег подошел, присел рядом. — Окаём он. В глазах дурь, видал я таких. Его резать будут на куски, а он улыбаться станет.

— А тебе что за дело? — огрызнулась Раска. — Ты деньгу свою получишь и уйдешь. Сколь обещали за меня?

— Погоди…

— Чего годить? — глядела злобно. — Что совесть твоя очнется? Ты ж вой, рус, а бабу чужаку продал. Стыдись, коли осталось в тебе человечье. А не осталось, тогда и ждать от тебя нечего. Что лупишься? Правда глаза колет?