— Лада Пресветлая! Да что ты? — рыжая метнулась к подруге, обняла. — Милая моя, хорошая, не плачь!

Улада и сама рыдала, все гладила Раску по волосам, утешала как могла, да не сдюжила: уница слезами умывалась долгонько.

Много время спустя, опомнились, провздыхались, поплескали водицей на щеки и уселись наново у открытого окна. Раска взялась было пояса плесть, а Улада не дала:

— А муж твой как же? — прошептала.

Уница вздрогнула, голову опустила низко. Отвечать-то не хотела, но само будто выскочило:

— Не любила, жалела, — помолчала малый миг: — После него и вовсе…

— Что? Что вовсе? — рыжая любопытничала.

— Разве ж девица поймет? Одно скажу, для всех любовь отрадна, но не для меня. Я будто порченая.

Улада голову опустила, а когда подняла, Раска ее и не узнала: глаза пламенем полыхают, а лик и ее, и не ее!

— Проклятье Мелиссинов. Началось с Евдокии, после нее до седьмого колена жены рода любви не знали. Жили, рожали, а мужам не радовались. Ты, Раска, дочь Ели — колено восьмое, но и тебе порча аукается. Пока не отведаешь плети, любовь тебе заказана.

Уница обомлела, замерла, но через малый миг, встрепенулась:

— Ты чего говоришь-то? Как это любви нет? Матушка моя батюшку любила!

— Нет, — Улада глянула страшно. — Силой увез, в лесу жить заставил. Потом привыкла. Тебя любила до обомления, за тебя и муки приняла. Так ведь, Раска?

Уница затрепыхалась, вскочила с лавки, заметалась:

— Откуда знаешь? Об том никому не ведомо! Кто ты⁈

— Я-то? — Улада встала двинулась к Раске. — Невеста, убиенная до свади.

— Ой, Щур меня! Берегиня*! Отчего Уладой прикидываешься, почто мучаешь сироту⁈

— Не мучаю, сберегаю, — ухмыльнулась нежить. — Теперь и тебя беречь стану. Скажешь, не рада?

— А чего меня беречь? Я и сама не бессильная, — Раска говорила тихо, опасаясь рассердить нежданную гостью.

— Не скажи, красавица. Тебе поболе Улады надобно. Она простая, ласковая, умом легкая, чуть ведунья. Ее беречь просто, всего-то и надо, что отваживать лихих людей да подманивать хороших. С тобой тяжко. Ты сама себе наказание.

— Это как так? — Раска от любопытства позабыла, что с нежитью говорит, пусть и светлой, но из нави.

— А так, — берегиня подошла близко, встала вровень с уницей, да пригладила ей волоса надо лбом. — Примечаешь только дурное, а хорошее упускаешь. С того и беды к тебе липнут, как репьи к псице. Плохое изживать надо, из себя выталкивать, да радости не бояться. Раска, помни про плеть. В том твое спасение.

— Скажи, светлая, отчего ты к Уладе прилипла? И что за плеть такая? Мне под кнут встать, так что ль? — уница страх и вовсе утратила, разглядывала Уладу-берегиню.

— Она тебе про сестрицу Ладу сказывала? Так я она и есть. Стрелой меня посекло во время бунта, я и перекинулась. Близные* мы с Уладой, так в ком же мне быть, ежели не в своей половинке?

— Батюшка Род! И как я не додумалась, Лада ведь*! — уница всплеснула руками.

Берегиня нахмурилась и обернулась к оконцу, прислушиваясь. Миг спустя, улыбнулась и вновь поглядела на Раску:

— Что бы с тобой не случилось нынче, норов смири, слушайся, не ругайся, прикидывайся покорной. Все тебе на благо пойдет, да вывернется так, что явь твоя отрадной станет. Помни про плеть! — берегиня взором полыхнула.

А через миг услыхала Раска звонкий Уладин голосок:

— Ося! Ося к нам пришел! — рыжуха кинулась к двери, да зацепилась подолом о край лавки, едва не рухнула.

— Улада, вот опять! Куда ты бежишь! Постой, расшибешься! — Раска страх свой спрятала, не пожелала пугать рыжую.

— Здравы будьте! — Осьма, улыбаясь широко, ступил в домину, приветил хозяев.

— Ося, и ты здрав будь, — Улада подскочила к парню, подняла к нему конопатую мордашку.

— Рыжуха, все скачешь? На-ка, пряник тебе сторговал. Угощайся, — вой дернул несчастливую за пушистую косу.

— Спаси бо, — Улада взяла гостинец и пошла к лавке, там уж и затихла, будто с пряником в гляделки играла.

— Раска, нынче ладьи пришли. Хельги вернулся. Видал его у дружинной избы, ответ держал перед сотником. Послед шепнул мне, что долгополый утресь уплыл, вот то и велел тебе передать? Ты разумеешь чего это?

— Разумею, Осьма, — уница кивнула, улыбку спрятала: радовалась, что Хельги вернулся, а посол — уехал и об ней позабыл.

— А чего опасались-то? — рыжий пучил глаза, любопытствуя.

— Оська, зачем меня пытаешь? Хельги спроси. Он ведь порешил не обсказывать, — хохотнула Раска. — Ты киселя будешь, нет ли?

— Благо тебе, пойду домой. Теперь Хельги придет стеречь.

— Зачем это? — Раска и обрадовалась, и испугалась.

— Сказал, чует, что так надобно. Чего смотришь? У Тихого чуйка знаешь какая? Ух, какая!

Рыжий махнул рукой и подался из домка, оставил Раску раздумывать, шептать:

— Плети отведать? Велес Премудрый, какими путями ведешь меня? Чего хочешь? Быть мне битой?

Сама с собою говорила, а дело творила. В мису нарядную кинула рассыпчатой каши, уложила поверх печеной репки, поставила на лавку и прикрыла шитым рушником: покормила берегиню, положила требу, какая завсегда ей отрадна.

Потом припомнила, что воды в бадье на донышке, ухватила ведерко на веревице и пошла до колодезя. Едва шагнула с подворья, как сшибли ее с ног, накинули на голову холстину, зажали рот и поволокли. Билась Раска, обороняла себя, как могла, да чуяла — ничего не выйдет. Руки, что крепко держали ее, оказались куда как сильнее.

Послед едва не сомлела, когда завернули в душную шкуру и на коня подняли. Как тронулись, так затрясло, закачало, а промеж того и страхом окатило. В тот миг Раска об одном просила Велеса Могучего: чтоб не обронить ненароком отцовского ножа, какой завсегда прятала в поршне. Не услышал ее скотий бог: Раска почуяла, как подарок батюшкин выскользнул и потерялся.

Верхами шли ни долго, ни коротко, остановились у реки: уница услыхала плеск воды, а вслед за тем чудную речь.

— Не пораньте, поднимайте осторожно.

Раска узнала голос старика Алексея, посла цареградского.

От автора:

Лоток — короб, который вешался на ремне на шею или плечо торговца. На нем размещался товар: мелкий, легкий, чаще всего — галантерея.

Берегиня — одна из богинь славянского пантеона. Помимо других возможностей, Берегиня наделяет особенными силами обыкновенных женщин, в каждой из которых живет частичка этой богини. По другой версии — дух невесты, умершей до свадьбы, светлое порождение нави, оберегающий людей, живущих по совести.

Близные — близнецы.

Лада — по одной из версий берегинями могли стать девушки с именами: Лада, Леля, Полеля.

Раска дождалась, когда положат ее на твердое, снимут с нее тяжелую шкуру, а потом уж лягнула ногой наугад да промахнулась.

— Здравствуй, милое дитя, — старик улыбался. — Истинная Мелиссин. Гордая, смелая. Жаль, слишком молода, чтобы быть умной. Но, поверь, мудрость приходит с годами.

— Ах ты, старая колода! — Раска взметнулась было, но опамятовала: вспомнила слова берегини и рот закрыла.

— Сие правда, не молод. Но рад тому, что дожил до седых волос и встретил тебя, Раска Мелиссин. Злишься? Напрасно, дитя мое. Иди за мной, нам нужно поговорить. — И повел по ладье к шалашу из тонкой узорчатой ткани.

Уница, подумав, пошла за ним. Все по сторонам глядела, выискивала куда бежать, если посол надумает обидеть. Ничего отрадного не увидала, только лишь челядь у низких бортов ладьи, да воев цареградских, каких в достатке сидело по лавкам. Глянула на реку, приметила поодаль ладью новгородскую, разумев, что дружинные провожают посла с земель князя Рюрика.

У шалаша встретила чернобрового Арефу: глядел на нее недобро, обжигал взором. Раска в долгу не осталась: ответила взглядом злым, да еще и разметанные косы перекинула за спину, и выпрямилась гордо. Хотела уж обругать чернявого, но опять припомнила слова берегини. С того и промолчала, а послед — шагнула в тканевый шалаш.