— Друже, чего к месту прилип? — Ярун пихнул локтем. — Ох и морда у тебя, обхохочешься.

— Отлезь, — толкнул глумливого и пошел к унице.

Встал рядом, а через миг почуял ее пальцы на своей руке: сжала крепко его ладонь и выпрямилась гордо.

— Во как, — рыжий Осьма тут как тут. — Хельги, на свадь позовешь?

— И я б пришел, — влез подоспевший Ярун. — Медовухи бы испил.

— Да н-у-у-у… — дядька Звяга показался. — Раска, ужель согласилась? Я думал, отлуп дашь, заспорил с Тихомиром. Эх, пропадай ногата.

Хельги оглянулся на Раску: та стояла прямо, головы не опускала, а вот ладошка ее дрожала, да щеки румянцем красились.

— Насели, — отлаялся Тихий. — Иных дел нет? Звяга, кормщик-то новый. Что за мужик? Чьих?

— Да погоди ты, — отмахнулся дядька. — Раскушка, я отведу тебя к капищу на обряд заместо отца. Не перечь, осержусь.

Вои умолкли, обернулись к унице. Да и сам Тихий замер, ожидая ее слов.

— Отведи, дяденька, — и улыбнулась робко.

— Благо! — выкрикнул Звяга! — Любо!

Дружинные, услыхав, зашумели, гвалт подняли. Вослед и бабы, какие не без любопытства глядели на Раску, засмеялись, по-доброму. Потом уж смешалось все: сам сотник показался на берегу: верхами, да не один, а с крепкими воями.

Ратники унялись вмиг, подались к причалу, оторвав от себя жен, детишек, матерей, какие цеплялись за их рубахи. Шагнул и Хельги, с трудом выпустив из рук теплые пальчики Раски.

Ждал, что за упрямая за ним двинется, но она сдюжила: осталась стоять, только приклонилась к плечу подоспевшей Малуши. Послед слушал сотника, а через малое время поднялся на ладью и встал у низкого борта.

— Раска, не забывай обо мне ни днём, ни ночью, — прошептал, глядя в дорогие глаза, разумев, что уница поняла каждое его слово.

Она кивнула и махнула на прощание рукой. С тем и ушел Хельги исполнять зарок, избавлять явь от кровавого Буеслава Петела.

От автора:

Окрутит — в языческом обряде свадьбы руки молодых оборачивали холстинкой. Окручивали.

— Гляньте, идет бесстыжая, — бабка Сечкиных выскочила из кустов, какие буйно разрослись у ворот Раскиного подворья. — И двух седмиц не прошло, как Хельги нет, а она уж подолом метет, по граду таскается. Вырядилась, аж глядеть противно. Праздник какой? Бабы в домах сидят, богам светлым требы кладут, чтоб мужья из похода вернулись. А ты, гадюка пришлая, об том и не мыслишь!

Раска, какая шла с кожевен, стянула с плеча тяжелую суму, перекинула долгие косы за спину, подбоченилась гордо:

— Бабушка, да что ж ты кричишь? — высказала негромко, улыбнулась медово, — Зависть точит? Так постой, позавидуй, послед и другим обскажи, какая она, Раска Строк, невеста Хельги Тихого.

На бабкины крики народец потянулся: щербатый Гостька показался над забором, послед и молодухи соседские, побросав дела, высыпали на улицу, сгрудились и принялись шептаться.

— Меня ругать⁈ Доживи до моих лет, потом рот открывай, бесстыжая! Чужих женихов уводишь⁈ Да чтоб у тебя космы все повылезли! Чтоб руки-ноги отсохли!

И наново Раска улыбнулась рассерженной Сечке, изогнулась, показав и стан тонкий, и грудь высокую, и косы — долгие, густые:

— Что, краса моя глаз режет? Поперек горла тебе встает? Ты присядь, бабушка, не ровен час кондрашка хватит. Вон у тебя уж и глаза кровью налились, и жилка на лбу проступила. Водички поднести? Иль кваску? У меня он жуть какой вкусный.

— Ты кто такая есть-то⁈ Из-под какой коряги вылезла⁈ Ты Владке моей не чета! Только и можешь, что на торгу глотку драть, деньгу для себя выгадывать! — бабка ногой топала, наступала на Раску.

— Вон как, — хохотнула уница. — Теперь и серебро мое на язык тебе вскочило. Добро мое не по нраву? Так не держу тебя, ступай своей дорогой, бабушка.

— Ты мне не указ, гадюка, разлучница! Где хочу, там и стою! — орала злая Сечка.

— Ты-то, да, — Раска улыбку с лица смахнула, брови свела к переносью. — А вот внучку свою не жалеешь. Какая ж ты бабка ей, коли на всю улицу ее ославила? Почто врала, что Хельги за нее вено сулил? Девка из дома носа не кажет, стыдом исходит, а ты, старая, добавляешь. Вроде в летах, а не разумеешь ничего. Бабушка, не по годам мне судить тебя, сама уж раздумай. Меня ругаешь, а Владе худо делаешь. Иди отсюда, и послед не возвращайся. Вдругоряд не буду такой доброй.

Раска подобрала суму, пошла в ворота, слыша за спиной бабьи шепотки и истошный крик Сечки:

— Отольются тебе внучкины слезы! За все ответишь!

Уница хотела уж вернуться, да расквитаться с бабкой за все, но услыхала тонкий девичий голосок:

— Бабушка, зачем ты? Пойдем домой, стыдно.

Раска обернулась и увидала Владу: стройная, статная, русоволосая. Глаз, что цвет лазоревый, лик — гладкий и пригожий.

— Молчи, дурища! За тебя стою! — кричала бабка, стыдила внучку. — Сама-то, как воды в рот набрала! Жениха увели из-под носа, а ты не чешешься!

— Бабушка, пойдем, — тянула Влада, плакала. — За что ж ты меня так?

Раска пожалела девку, да сама себе и удивилась: две седмицы тому хотела косы ей повыдергать, а ныне переменилась.

Пока бабы гомонили на улице, Раска поднялась на крыльцо, встала у столбушка и вспомнила любого:

— Олежка, вернись ко мне. Все глаза проглядела, слезами умылась, а тебя все нет, — вздохнула тяжко.

— Живой он, — берегиня вышла из домины, встала рядом. — Боле ничего не вижу, с того и боязно. Не ведаю, куда смотреть, везде пелена, но чую грядет что-то. Берегись, стерегись, гляди в оба.

Раска вздрогнула, обхватила себя руками, почуяв, что по хребту морозцем прошлось. Смотрела на куст у ворот, на домки, на коньки крыш, на солнце предзакатное, да просила Велеса услышать ее, помочь и не оставить в беде и неведении.

— Расушка, — подошла Сияна, — вечерять будешь? Я щавеля собрала молоденького. Яичко уварила.

— Пойдем, голубушка, повечеряем, — вздохнула уница, любуясь расцветшей подлеткой.

Сияна уж не гляделась щенем брошенным: щечки округлились, косы засияли, гладкими сделались, а в глазах не виделось боле печали и горечи.

За стол уселись по сумеркам: сплетничали и смеялись. Сияна показывала потешно бабку Сечку, Улада хохотала так, что едва с лавки не сверзилась. Раска, глядя на них, радовалась тому, что хоть на малое время отпустила тоска по Хельги, какая не унималась ни днём, ни ночью.

Через малое время на подворье пришли Малуша с Буяном: возвращались с репищ. Пока умыться им принесли, пока снеди спроворили, вечер пал душный.

Раска глядела в ясное небо, разумев, что ночью дождиком окатит. Тому обрадовалась: сухота стояла почитай с самого начала лета, сушила травы, землю обижала.

— Раска, — окликнула Малуша, — тут заночуем. У Хельги в дому и огонь вздувать незачем, а тут все веселее.

— Оставайтесь, места хватит, — махнула рукой, да подалась со двора. Ноги сами несли к дружинной избе, мимо дома волхва, посолонь малой стогны, да через проулок.

На крыльце ратного дома увидала Раска баб, разумев, что не одна она тревожится: вестей об ушедшем отряде уж давненько не было.

— Тиха, — дядька Тихомир унимал матерей и молодух. — Все справно. Обоза с подраненными не видать, а стало быть, еще не стыкнулись. Бабоньки, не шумите, оно делу не поможет. Ступайте по домам, спать укладывайтесь. Не мне вам говорить, что один летний день всю зиму кормит. Свои дела делайте, а дружина — свои станет. Боги светлые сберегут, все вернутся.

Раска слезы удержала, выпрямилась и пошла обратно. Ноги несли тяжко: без добрых вестей завсегда плохо — ни отрады, ни надежды. В проулке остановилась, почуяв, что за ней идут. С того обернулась сторожко, увидав Владу Сечкиных.

— Почто за мной крадешься? — обожгла взором красавицу.

— Раска, я не ругаться пришла, — Влада шагнула ближе, брови изогнула горестно.

— Зачем тогда? — уница почуяла, что девка не врет, с того и осталась стоять.

— На бабушку зла не держи, она об нас радеет. Кто ж виноват что одних девиц наплодили? Всех пристроить хотят, всем мужей сыскать, да не завалящих, а с достатком, — красавица вздохнула, послед зарумянилась и наново заговорила: — Я спросить у тебя хотела. Той седмицей видела кнорр варяжский. Подруга моя, Всеславка, сказала, что Ньял вернулся в Новоград, к тебе приходил. Так ли?