Березка не ответила, но листами шевельнула, осыпала шелухой с долгих сережек, будто посмеялась по-доброму над Хельгиными словами, но и посулила счастья. А оно и не задержалось: услышал Тихий голос уницы.

— Олежка, ты ли?

Хельги обернулся, зашарил взглядом вкруг и приметил Раску: стояла через дорогу, аккурат там, где два заборца сходились друг с другом. Мига не прошло, как оказался возле нее, толкнул в закуток тесный и обнял:

— Думал, не увижу нынче, — целовал в теплую душистую макушку. — Звяга с Военегом встали в дверях, не обойдешь. Как выскочила? Сур похвалялся, что глаз с тебя не спустит.

— Подворье-то мое, — шептала уница, обнимала жарко, — чай, знаю, куда пролезть. Слыхала, что приходил, вот и пошла к тебе.

— Раска, дядья правые, — Хельги со вздохом выпустил из рук ясноглазую. — Негоже перед свадью с невестой видеться. Шел к тебе, кольцо отдать. Хочу, чтоб видели люди, замужняя ты.

Вытащил из-за пояса колечко, глянул на уницу; та прижала ладошки к щекам, глаза распахнула на всю ширь:

— Олежка, красота-то какая, — потянулась взять подарок.

— Руку подай, — взял теплые пальчики и надел кольцо на безымянный*, послед полюбовался на блескучее серебро с причудливой вязью. — Раска, теперь знаю, чую как-то, что беды миновали.

— Загад не бывает богат, Олег. Ты сам меня в жены просил, теперь жди всякого, — улыбнулась проказливо, перекинул долгую косу за спину.

— Эва как, — шагнул к Раске, едва не прижал ее к забору. — Благо тебе за посул, красавица. Пусть всякое и творится, лишь бы не к худу. Глядишь, не соскучимся.

— Когда ж ты со мной скучал? — бровь изогнула.

— Твоя правда, ни днём, ни ночью покоя не было, — склонился к Раске, запечатал манкие губы жарким поцелуем.

И вовсе пропал бы, да услыхал голос Сура:

— Дорвался. Вот ведь шельма, — Военег стоял у забора, прислонясь плечом к столбушку. — Ладно уж, строго не спрошу. Хельги, уходи, не гневи богов.

— Да чтоб тебя, — Хельги обнял румяную Раску, прижал к боку. — Уйду, не промедлю. Дай словом перекинуться, а там ужо…

— Я поодаль встану, — Сур кивнул и отошел.

— Олег, спаси бо тебя за подарок, — Раска полюбовалась колечком, а послед достала из-за пояска кругляш блескучий. — Я ведь тоже не с пустыми руками. Вздень, носи, сколь сможется. Скинешь его, буду знать, что разлюбил.

Хельги долго глядел на кольцо — серебро черненое, узор обережный — послед вздохнул легко, будто камень с плеч уронил:

— По сию пору не верил, что свадь будет. Сей миг разумел — то явь, не сон. Сама вздень, — протянул руку, дождался, пока Раска кольцо надела. — Не сниму, не надейся.

— Ужо я постараюсь, чтоб не снял, — уница взглядом ожгла, послед улыбкой подарила, да такой, что у Хельги в глазах помутилось. — Олежка, как праздновать станем? Кого за стол сажать? Родни-то нет.

— Об том не думай, ясноглазая. На меня смотри и радуйся. Остальное — пустое, — Тихий наново сунулся поцеловать. — В рощицу близ Волхова выкатим бочонки и снеди снесем. Малуша расстаралась, сестрица Ярунова помогла. На свадь десятники мои придут, семьи приведут. О нас порадуются, угостятся. А тебя в мой дом дядька Звяга сведет.

Хельги уж надумал прижать Раску к забору, да не успел: Сур подал голос:

— Знаю, что не ко времени, но говорить хочу об Уладе. Нынче рыдали с Сиянкой, расставаться не хотели. Ты, чай, рыжую к себе в дом заберешь, а дочь моя с того печалится. Да и подворье твое, Раска, опустеет. Ты б продала мне домок, а я б расчелся златом. А Уладку оставил бы, дочкой приветил. Не родня, то правда, но не обижу, зарок даю. Ты погоди, дай сказать. Рыжая повадкой в жену мою. Та тоже вечно все роняла. Сколь горшков переколотила, не счесть. Пусть с нами живет, все веселее. Парень для нее сыщется, так приданого за ней дам.

— Улада мне едва ль не сестрица. Как же я оставлю ее? Она-то знает, о чем ты посейчас уговариваешься? Ведь девица, не короб какой, чтоб ставить куда хотелка подскажет, — уница затрепыхалась. — И про домок надо раздумать. Сколь деньги дашь, а?

— Все, Сур, прощайся со златом, — Хельги и не хотел, а засмеялся. — Без порток тебя оставит, попомни мое слово.

— Раска может, — могутный вздохнул тяжко. — С Уладой сговорюсь. Светлая деваха, добрая. В глазах просверк чудной. Ведает, не ли?

— Ведает. Да и еще кой-чего, но об том сам разумеешь. Скажу, так не поверишь, — Раска вздохнула, прижалась щекой к плечу Хельги. — Домок продам, лишнего не спрошу. Да новь тебе перейдет, не я ее сеяла, не мне и собирать. Разочтись за жито, и квиты мы. А про Уладу, как сама порешит. Я ж недалече, через улицу. Худо ей станет при тебе, так заберу. Дозволишь? — заглянула в глаза Тихому.

— Все дозволю, — Хельги улыбку давил, отрадился тому, что попросила, не стала норов показывать.

— Добро, — вздохнул Военег. — Счастливы станьте. А я требы за вас положу. Вытянули меня из болота, путь указали и приветили. Кто б я стал без вас? — помолчал: — Рассвет вскоре. Пора.

Пришлось отпустить ясноглазую, да смотреть, как Военег ведет ее прочь. Тихий не печалился, крепко верил в свое счастье, чуял, что добром обернется.

Дошел до своего дома, вскочил на приступки, и в клеть. Там огляделся и улыбнулся отрадно; по углам бочки с пшеничкой, горшки с медом*. В стенах стрелы воткнуты, на них калачи понавешены. Лавка — широкая и крепкая — устлана новой мягкой шкурой. Тишина, благодать, да будто свежим чем веет: то ли деревами, то ли травами.

Хельги в клети не задержался, ушел в подклет и улегся на лавку, аккурат против той, на какой посапывал Буян. Храпел закуп, да Тихому не помеха: уснул в один миг, да с дурной улыбкой на губах.

От автора:

Разувает — часть свадебного обряда славян. Жена разувает мужа пред брачной ночью, тем показывает, что будет ему покорна.

Волхв на берег придет — свадебный обряд проводили у огня на капище или у воды (реки).

Кольцо — кольцами обменивались и в древности.

На безымянный — свадебные кольца надевали на безымянный палец, будучи уверенными, что именно через него проходит сердечная жила.

Бочки с пшеничкой, горшки с медом — обрядовое украшение комнаты перед брачной ночью. Равно как и стрелы, а на них калачи.

Утресь Тихий подскочил с того, что трясли его за плечо:

— Хельги, разоспался, — рыжий Осьма скалился глумливо. — Эдак невесту у тебя уведут. Чего лупишься? Я сам-первый умыкну. Справная она у тебя, даром, что злоязыкая.

— Попробуй, умыкни, — Тихий сел на лавке, помотал головой, стряхнул сонную одурь. — Тебе живь не дорога? От меня спрячешься, так от Раски выхватишь.

— Не стращай, — Оьма вздрогнул. — Иными разом думаю, что вой из нее бы получился наилучший. Не девка, а сотник злой. Хельги, ты б встал, обмылся. Солнце высоко, полуднем уж кукушку хоронить*.

— Добро, — Тихий поднялся и двинулся во двор.

Послед навалилось: полусотник явился, обнял и слов добрых кинул. За ним сам сотник пожаловал, да не один, а с братом, здоровым и громогласным мужиком. Через малое время дружинные потянулись, и на подворье стало людно. Парни балагурили, мужи — говорили степенно. Хельги, обряженный в новую рубаху и порты, едва не издох от смеха, особо тогда, когда принялись советами сыпать. Всяк знал, как надо жену удоволить, с того спор случился: иные кричали — лаской, другие — напором.

Да и вокруг отрадно стало: солнце нежгливое теплом обдавало, зелень дерев шептала ласково на легком ветерке, облачка землю красили, пятнали причудливой тенью. Помеж того легко дышалось, будто скинули люди горюшка, праздником себя обрадовали.

— Вставай, жених, — Ярун-ближник поманил. — Идти надо. Волхв ждать не станет.

Толпой вышли на улицу и двинулись к Раскиному домку, а там еще гомонливее: девок полно — одна другой краше. Средь всех увидал Хельги рыжую макушку Улады, румяную Сияну и могутного Военега; тот кивнул Тихому, мол, не тревожься, все путем.