Послед вспоминала любого: взор его ласковый, руки нежные и поцелуи горячие. Одного хотела: чтоб растаяла жуть, и оказалась она на светлой отмели рядом с Хельги. Пусть в лохмотьях, пусть голодная и замерзшая, но с ним. С того слезы брызнули из ясных глаз, да облегчения не принесли: поверила Велесу, сдалась и покорилась злой судьбе.

Сколь времени прошло, не ведала, сколь слез уронила — не сочла, но разумела одно: если погибнет Олег, то и ей жить незачем. С того вздохнула глубоко и высказала:

— Меня забирай. Ему живь оставь, — взглянула в очи Велесовы. — Об одном прошу, пусть позабудет обо мне и станет счастлив. Не хочу, чтоб маялся.

— Вон как, — Велес ожег взором. — Мало тебе живь за него отдать, так еще и печалить не хочешь. Горько ведь. Ты ему все, а он тебя позабудет. Костерка поминального не зажжет, думать об ушедшей лю́бой не станет. Не боишься замерзнуть в нави? Любовь оставленная, прерванная, греет за мостом жарче всего.

— Любит меня. Узнает, что сгинула я, так и сам погибнет. Ты обещал, что один из нас умрет, вот и держи слово. Дай Олегу его век, пусть проживет его, а я уж…

— Не пожалеешь потом?

— Не пожалею, буду знать, что его сберегаю. За другое себя казню, Премудрый. Ведь сколь времени упустила, сколь норов свой показывала, а могла хоть день счастливой побыть, женой ему стать. Да теперь уж поздно, — Раска обессилела. — Могучий, позволь уйти за мост до времени. Не хочу видеть Мелиссина. Даруй мне смерть легкую и быструю.

— Если б мог, подарил. Терпи, жди конца. Раска, я сыщу тебя в Нави, неживь твою облегчу, — Велес обнял ее, прижал к холодной груди. — Отчего за себя не просишь? Отдай Олега мне, а я уж расстараюсь, смахну его из твоей памяти. Жить станешь, радоваться.

— Не отдам. Моё, — Раска вздохнула тяжко. — Любовь одарила щедро, и ею дорожу. Ни злата за нее не жалко, ни живи. Из памяти смахнешь, а из сердца не вырвешь. Вот тебе мой сказ. Убей сейчас, не томи.

Скотий бог пригладил ее волоса, оторвал от себя и ожёг темным взором, послед голову склонил к плечу да и задумался. Глядел на Раску, да будто не ее видел.

— Не торопи смерть, — сказал мрачно. — Чую, нить твоей судьбы трепыхается, изворачивается. И то не наш промысел, а иное. Боги в Прави глядят на людей сверху, мысли их видят, на путь наставляют. А из Нави что узришь? Только следы, какие оставляет всякий человек, идущий по жизни. Вот те следы о многом говорят. Вор петляет зайцем, бегает, крадется. Тать оставляет за собой тяжкий след: награбленное добро к земле гнет. Убивца видно сразу, кровь на ходах до конца живи не стирается. Но есть и иные, те, какие участь свою облегчают добрыми делами. Вот их поступь ровная, легкая. Олег твой хоть и ратный, но живет по правде. Так глянуть — убивец, но и защитник. Не для забавы меч вынимает из ножен, а людишек бережет. Творит добро, а оно аукается завсегда. Может, и посейчас откликнется и ему, и тебе.

— Олег самый лучший! — всхлипнула обессилевшая Раска.

— Вот на то и уповай. Обещать не стану, но малый луч надежды для тебя еще есть. Не я помогу, иное случится. Запомни, на рассвете, когда с места тронетесь, улучи миг и упомяни громко имя Хельги Тихого. Разумела?

— Разумела, — прошептала уница, проваливаясь в небытие, а послед услыхала громкий окрик.

— Очнись! Очнись!

Раска подскочила, будто укусил кто!

— Дурной сон? — Арефа тут как тут. — Хочешь воды? Умыться?

— Сам умойся, пёс шелудивый, — уница отвернулась гордо.

— Не отводи глаз, — приказал чернобровый. — Давно их не видел, успел соскучиться. Знаешь, молодая госпожа, я никак не могу назвать тебя красивой. Но позабыть тебя невозможно. Это невероятно, это выше моего понимания. Ты изящна, но не изнежена и крепка духом. Ты очень любишь свободу, но я могу отнять ее у тебя. Уже отнял. И теперь мне интересно, как ты поступишь. Ты не плачешь, ты не стенаешь, не умоляешь меня отпустить. Так ведут себя гордые мужчины, но ты женщина, желанная и прекрасная. Не встречал таких, и, вероятно, не встречу никогда. Поэтому я буду очень близко все то время, что мы проведем в пути.

Он протянул руки, принялся расплетать Раскины косы; уница брезгливо поморщилась, но не сказала ни слова, не отодвинулась, не ударила.

— Хорошо, что ты не жалуешься на мой удар. И я рад, что на твоем лице нет синяков. Раска, я умею бить, твоя красота не пострадает, — он улыбался до того жутко, что уница вздрогнула.

— Арефа, — окликнул вой, — Военег вернулся.

— Как не вовремя, — скривился царьгородец и поднялся навстречу ражему мужу, какой показался на поляне. — Ну что там? Как пойдем? Через Овражки или через Ломково?

Военег прищурился, оглядел Раску, послед нахмурился и высказал:

— Что так, что так. Сам выбирай. Но я б пошел через Ломково, веси малолюдные, оно тебе на руку.

— Хорошо, так и поступим, — Арефа посмотрел на небо, какое уж занялось зарей. — Собирайтесь, выдвигаемся.

Раска вздохнула глубоко, и, припомнив наказ Велеса, громко сказала:

— Хельги Тихий настигнет тебя и за все спросит! Отольются тебе мои слезы, пёс! — умолкла и огляделась, увидав пристальный взгляд воя, какого называли Военегом.

— Какие слезы, молодая госпожа? Не вижу на твоих щеках влаги, — ухмыльнулся Арефа.

— Пора, — вой с долгой бородой подвел коня. — До высокого солнца надо пройти Ломково.

— Пройдем, — отозвался чернобровый и обернулся к унице: — Умойся, приказываю. Я не люблю запачканные лица. Военег, отведи ее к реке. Упустишь, пожалеешь, что родился.

Бородатый вой шагнул к Раске, поднял ее, будто утешницу* тряпичную и потянул к воде. Там на пологом бережку прошептал тихо, сторожко:

— Кем тебе приходится Хельги Тихий?

— Жених, — Раска подалась к вою, в глаза заглянула. — Не своей волей ушла с Арефой. Силой увезли.

— Куда он тебя? — шептал Военег.

— В Цареград. Там моя погибель, — уница глядела горячо, молила взором.

— Не нравится он мне, — Военег сплюнул. — Склизкий, увертливый. Нанял меня седмицу тому, да не обсказал, что воевать придется с девицей. Стало быть, ты невеста Тихого? Встречался с ним разок, он живь мне оставил.

Вой умолк, будто раздумывал об чем-то, а Раска опустилась на колена и принялась смывать с лица пыль и грязь. Слово боялась молвить, спугнуть надежду, какая сверкнула малым лучом над головой неудачливой уницы.

От автора:

Ты мое семя — Велес покровитель купцов, торговцев.

Утешница — кукла.

— Ньял, останься, едва на берег сошел, а уж в сечу торопишься, — Хельги заткнул топорик за опояску, пригладил соскобленные виски*. — Береги ладьи, а ну как спалят к псам.

— Я не в твоем десятке, ты не можешь указывать мне, что делать, — северянин закинул за спину крепкий щит. — Одного не отпущу, ты пропадешь без меня, Хельги Тихий.

— Гляди, не тресни от хвастовства, Ньял Лабрис.

— Я тресну только с мечом в руке, — кивнул варяг. — Хельги, я понял, что ты уже поймал много разбойников. Но те, которые были на лошадях, сбежали и спрятались вон в той веси. Я не ошибся?

Ньял указывал мечом на селище, которому и названия-то не было: пяток дворов за забором с крепкими воротами.

— Верно говоришь. В веси мужи матерые, их на испуг не возьмешь, — Хельги сплюнул зло. — Буеслав там.

— Ньялка, — Ярун влез, — ты б пригнулся. Кусты хилые, зацепит стрелой. Ростом-то тебя не обидели, а тати бьют метко, в черед. Гляди, дыры в заборе. Оттуда и летит.

Лабрис присел, да и Хельги пригнулся.

— Осьма увел десяток к леску? — Тихий огляделся.

— Увел. Прошли по берегу. Налетят, когда ворота подломим. Хельги, твоего слова ждем. Велишь, так я мигом ратных упрежу, и двинемся.

— Куда двинемся-то? Стрелы пузом ловить? — Тихий хмыкнул. — Ворота сжечь можем, но домки тесно стоят, людишек подпалим. Буеслав не дурень, чай, прикрылся ими как щитом. Нет, друже, тут иное надобно.

— Ты уже все придумал, — Ньял глядел, прищурившись. — И я догадался. Ты пойдешь один и вызовешь своего Петела на поединок.