— Макошь Пресветлая, благо тебе, чудо сотворила. Неулыба смеется. Кому скажешь, не поверят, — смеялся и Хельги.

Раска оглядывала парня и так, и эдак, разумела — ругаться не будет. С того и кулаки разжала, и улыбнулась хитро:

— На ладье обещался бусы в пять рядов и полотна на рубаху.

— Раска, ты ж сама сказала, что бусы тебе не в радость. Не насытят, не согреют, — удивлялся, но дурашливо, с подначкой.

— Тогда и разговоры разговаривать не стану, — оглядела пригожего парня, перекинула косы за спину да отвернулась.

— Хочешь бусы, будут тебе бусы. Тогда отворачиваться не станешь?

В его голосе послышалась Раске тоска чудная, да нежность, какой не ждала от потешника. Вмиг подобралась, улыбку утратила и уготовилась к тому, чего всякий раз получала от парней говорливых.

— Что ты? Обидел? Чего дрожишь? — Хельги подался к унице, положил тяжелую руку на плечо.

Раска отошла на шаг, обернулась и в глаза ему заглянула:

— Хельги, благо тебе. Заботы такой ни от кого не видала. Оборонил, приветил на ладье, в городище обустроил. Я тебе аукнусь, зарок даю. Только не ходи ко мне, ввечеру не зови на крыльцо, не стучи в оконце. Не стереги в проулке и на посиделки не тяни.

— Что так? — спросил тихо, без злости. — Ньялу обещалась?

— Никому не обещалась, — высказала и умолкла: не хотела прежнее житье вспоминать, не желала говорить о том с пригожим парнем.

Хельги кивнул, руки на груди сложил и привалился плечом к столбушку крылечному:

— С чего взяла, что буду виться вокруг, в окно стучать? Раска, вот не знаю, какие думки у тебя в голове копошатся, но чую, по нраву я пришелся. На пустом месте ты б не стала о таком и думать. А я ведь не говорил, что люба ты мне. Прикипела, так прямо и скажи, я, может, и утешу тебя.

Улыбался Хельги до того глумливо, что Раску румянцем опалило:

— Чего-о-о-о? Прикипела? Я?

— А кто? Гляди-ка, щеки полыхнули. Ты об чем думаешь-то, ясноглазая? Нет, ежели тебе невмочь, так я помогу, — потешался, скалился.

— Охальник! А ну ступай отсюда, инако тресну промеж глаз! — уница обозлилась на потешника, ногой топала.

— Злая, — хохотал Тихий. — Раска, погоди ругаться, я ж не отказал.

— Я откажу! Я так откажу! — заметалась взором по крыльцу, увидала палку сучковатую и бросилась к ней.

— Эва как. Бить собралась? — Хельги взором обжег, засмеялся.

Раска уж и не слушала, злобилась на пригожего, но боле стыдилась самой себя: ведь правый он. А она, глупая, надумала всякого, да еще и ему высказала. С того и кинулась с палкой на зубоскала.

— Ух! Раска, да кто так замахивается? Ты сильнее давай, сильнее! — смеялся Хельги, соскакивая с приступок.

— А ну стой! — уница бежала за Тихим, норовила хлестнуть по спине.

— Раска, уймись! — Хельги потешно подпрыгивал, хохотал во весь голос.

— Я уймись⁈ Это я тебя уйму сей миг! Стой, сказала! — махала палкой, чуя, что и у самой смех близко.

— Ты уж реши, красавица, уходить мне иль оставаться! То гонишь, то велишь встать! — Хельги бегал от уницы кругами по подворью.

— Ну-ка, ну-ка, что тут за потеха? — над невысоким заборцем показалась кудрявая голова мужичка.

— Не пытай, Гостька, сам не разумею! — Хельги увернулся от Раскиной палки. — Вот присохла ко мне, гоняет, как теля!

— Да ну-у-у! А и хват ты, Хельги. Такую деваху захомутал, — Гостька улыбнулся широко, потешил щербатостью, да чудной: будто кто нарочно проредил крупные зубы через одного.

Раска остановилась, глядя за соседа, вздохнула раз, другой, не снесла потешной его улыбки и захохотала; палка, какой грозилась Хельги, выпала из руки, да так и осталась лежать на земле.

Пока смехом заходилась, услыхала, как тоненько и переливисто хохочет Улада на крылечке, как покряхтывает, веселясь, кудрявый Гостька, и как Хельги смеется звонко.

Малое время спустя, Тихий утер смешливые слезы:

— Пойду, инако еще палки отведаю. Прощай, красавица. И ты, Улада, прощай, спи спокойно. У тебя заступница грозная, никого не подпустит.

Пошел со двора, а у ворот остановился и обернулся на Раску:

— Утресь готова будь. Сведу в дружинную избу.

— Спаси бо, Хельги, — Раска двинулась было к парню, но остановилась. — Я тебе пряников спеку с медом. Любо, нет ли?

— Любо, — взглядом ожёг быстрым. — Словами не обсказать, как любо.

Раска и не разумела, с чего щеки румянцем полыхнули:

— Прощай, Хельги Тихий, — проговорила тихо.

— Не скучай, Раска. До утра всего ничего, скоро свидимся. Ты много обо мне не думай, инако обвздыхаешься вся, не выспишься, — принялся глумиться. — Если невмоготу станет, так дом мой недалече. Всякий дорогу укажет. Об одном прошу, палку с собой не приноси, инако не отрада будет, а беготня заполошная.

— Тьфу, охальник, — и не хотела смеяться, а хохотнула.

Тихий широко улыбнулся, похвалился белыми зубами да и ушел.

— Болтун, потешник, — уница головой качала, глядя вслед пригожему парню.

— Олег из рода вятичей не бросает пустых слов. Все, что говорит и что делает — раздумано наперед. Хитрый, изворотливый, да и вой каких поискать. Перуново семя, — Улада заговорила, будто не своим голосом.

Раска обернулась на нее и обомлела: наново почудилось пламя во взоре несчастливой.

— Опять начала, — подал голос любопытный Гостька. — Всякий раз, как вещает, у меня нутро сжимается.

— Велес Премудрый! Чего это она, а? Дядька, откуда такое? — допытывалась Раска.

— А кто ее знает? — вздохнул щербатый. — Только богам ведомо. И не поймешь, то ли прокляли ее, то ли одарили. Недоволхва. И чего в голове-то у нее?

Гостька вздохнул тяжело и скрылся за заборцем.

— Расушка, щепань затеплим? Темно, страшно, — Улада сморгнула. — А киселька мне можно?

— А чего ж нет? Пойдем, Уладушка, угостимся, — Раска подошла к крыльцу и обняла рыжую.

— Ладная ты, красивая. А если мне новую рубаху вышить, я буду, как ты? — Улада сопела в шею уницы.

— Еще краше будешь, — успокоила несчастливую и повела в дом.

От автора:

Киселя положить — исконно русское блюдо. На Руси его варили из овса, пшеницы, гороха, ржи, а до готовности доводили методом брожения, в результате чего появлялась характерная насыщенная кислинка. Из-за густой вязкой консистенции первоначально кисель считался кушаньем, притом довольно сытным.

Цыпка — цыпленок.

Канопка — кружка

Новь — новый урожай

— Уйдешь ты, докука? — взмокший мужик утирал лоб. — Это не девка, это казнь лютая.

— Как же я уйду? Дяденька Тихомир, почто гонишь? Я ж тебе говорю, уступи еще ногату-другую, вмиг серебра отсыплю за домок. Вот, глянь, все уготовлено, — Раска сняла с опояски тугой кожаный кошель и сунула ему под нос.

— Без ножа режешь, — лопоухий дядька оглядел на деньгу, какой трясла перед ним уница, заерзал на широкой лавке.

— Обидные твои слова. Ведь домишко не так, чтоб хорош и землицы маловато. Ты вот сам раздумай, дяденька, за что цену ломишь? Кому надобно брать домину в два окна и вдали от торга? Двери-то хлипкие, заборец от всякого ветра шатается, того и гляди рухнет. И что я делать стану, горемычная? Сама-то не осилю. Нет у меня заступника, вдовая я, одинокая, — Раска засопела, и, видно, собралась пустить слезу.

Хельги глядел на эдакое диво, прислонясь плечом к стене: торговалась уница с самого утра, довела дядьку едва не до полоумия, цену скинула чуть ли не вдвое, упиралась. С того самого мига, как ступила в дружинную хоромину, не умолкала: то сердилась, то смеялась, то несчастной прикидывалась.

Тихий устал смех давить, щеки жалел: чудилось, что еще немного и треснут. Но унять себя не мог, да не потому, что смешно, а с того, что отрадно. Давно уж не потешался по-доброму, от сердца. Промеж того и Раской любовался: косы по спине вились, навеси на очелье позвякивали, глаза блестели чудно и красиво.

— Дяденька Тихомир, — ворковала Раска, — давай уж порешим. Вон у тебя жилка на лбу проступила, и сам ты охрип. Пошел бы домой, прилег на лавку, дух перевел. Не жалеешь ты себя, ох, не жалеешь. Весь день в заботах, а кто ж про тебя подумает? Бедный ты, бедный. Устал, захлопотался.