— Мужатая была, значит, — Звяга покивал.

— Ага, — молодуха утерла распухший нос. — Пожили-то вместе всего десяток дён, а потом Вольша помер. Грудница его взяла. Раска ругалась ругательски, уйти с подворья хотела, а дядька не пустил, запер. Жили-то хорошо из-за нее, из-за Раски. Плела пояса, кошели из кожи шила, изукрашивала. Их завсегда торговали, с других весей к ней ехали. Кому очелье к свади, кому опосяку, кому наручи. А Кожемяки завсегда жадные были, не тем будь помянуты в такой-то день. Ты за опояской к ней? Или за иным чем? — ответа она не получила.

— Скучно будет без Раски-то, — подал голос косматый мужик. — У нее что ни день, то потеха. То с рыбарями сцепится, то с бабами закусится. Манкая, пригожая. В пору вошла, так от женихов отбоя не было, все вено сулили, а она нос воротила. Вольшу жалела крепко, да и не было тут жениха под стать. Тесно ей было в веси-то, бедовая девка, шальная. Домовитая, своего не упускала. Татева дочка, истинно.

Толпа загомонила: бабы плакали желеючи, иные — посмеивались, поминали Раску добрым словом.

Хельги едва не взвыл! Молча ругал Велеса, Раскиного бога, какой до времени увел ее на мост.

— Не дождалась, не дождалась, — шептал. — Раска, прости меня. Если б вчера пришел, если б вчера.

От автора:

Словене — древнеславянское племя, предки новгородцев. Такое, как — кривичи, древляне, поляне, радимичи. Далее по тексту они будут упоминаться автором.

Хоробрый — Во́дим Хоробрый, историческая личность. В 864 году он был предводителем новгородцев, которые восстали против князя Рюрика.

Варяг — викинг.

Рарог — символ князя Рюрика. На гербе Старой Ладоги — вотчины Рюрика — изображен Рарог, пикирующий сокол, воинская птица древнего бога Семаргла.

Олег — по-варяжски — Хельги.

Навь — мир мертвых. Явь — мир живых, навь — мир мертвых, правь — мир богов.

Ладога — вотчина Рюрика была в Ладоге (совр. Старая Ладога, первая столица Руси), после он пришел княжить в Новгород по знаменитому призыву «Приходите княжить и владеть нами».

Поршни — кожаная обувь наподобие лаптей. Однако были и поршни с невысокими голенищами.

Кожух — меховая одежда.

Резана — деньги. Резали от целой монеты, уменьшная стоимость (вес серебра) — отсюда и резана, отрезана. Ногата, куна — также, деньги. Будут упоминаться автором далее по тексту.

Щепань — лучина.

Татева — от слова — тать — разбойник, грабитель.

Вено — выкуп за невесту, ее приданое.

Паволока — шёлк. Паволокой называли любую дорогую ткань тонкого плетения. Ее же накладывали позже на иконные доски перед росписью.

— Велес Премудрый, схорони, не выдай, — шептала Раска, прижимаясь спиной к заборцу. — Вмиг споймают, запрут.

По темной ночи она поначалу и не разумела с чего так пусто на подворье да гарью несет. Пошла вкруг забора, а там уж и обомлела: половины его как не бывало, скотины нет, а на месте домины — головешки.

— Род-охранитель! — охнула Раска, всплеснула руками и бросилась к крылечному столбушку, какой один лишь и остался стоять, как перст указующий.

Уж там нос к носу столкнулась с Любавой: та — в изодранной рубахе, простоволосая — шарила под приступками. Крепкие прежде доски легко ломались под ее руками, сыпались золой.

— Любава, ты ли? — зашептала Раска, нагибаясь к свекрови. — Любава, что ж стряслось?

— Ты? — прошипела тётка, ожгла недобрым взглядом: в темноте чудно и страшно сверкнули ее глаза. — Вернулась, гадюка, приползла. Лучше б тебя волки загрызли, паскудная. Через тебя я всего лишилась. Что матерь твоя бесстыжая, что ты. Пошла отсель!

— Как сгорели? Кто? Да не молчи ты, проклятая! — Раска крепенько тряхнула свекровь за плечо. — Очнись, безумица!

— Не тронь! — Любава подалась от невестки, руками взмахнула и повалилась на землю, завыла тихонько. — Все через тебя, все. Ты на нас беду накликала, из-за тебя все сродники из дома ушли. Не захотели остаться, позабыли. А ты, змея, все краше и краше! Мужа моего сманивать принялась?

— Ах ты! — Раска в сердцах пнула злоязыкую по ноге. — Через меня, говоришь⁈ Кто за березовицу* взялся? Лакали с дядькой Жданом, ни дня не просыхали! Кому ж охота на такое-то глядеть, в дурном дому деток растить. Сами и разогнали! Признавайся, подлая, ты домину спалила? Где дядька Ждан?

Любава вызверилась:

— Ты мужа моего приворожила! Ты, тварь! Тебя на лавку хотел взять заместо меня! Не бывать тому, слышала, змея⁈ Мой был муж, моим и останется!

Тут Раска и разумела, а вслед за тем и обомлела наново. Любава-то завсегда с чудинкой была: ревнючая, злая, жадная.

— Ты ли, что ли? — шептала. — Ты дом спалила? Дядька Ждан там остался?

Любава взором ожгла страшным:

— Я спалила, я. Довольна теперь? Он меня из дома хотел выгнать, чтоб тебя вольно на лавке валять! Короб* мой отнял и тебе сулился отдать, подколодная! Ты, дурища, почто вернулась⁈

— А ты не дурища⁈ Сама раздумай! — теперь и Раска озлилась. — На заимке в веже* долго ль протяну? Любава, ты… — замялась, — ты дядьку Ждана заживо?

Свекровь сжалась, задрожала:

— Я его по злобе пнула, а он упал, голову о край лавки расшиб. Раска, кровищи-то, — Любава икнула, глаза выпучила. — Узнают что я его, так живьем в землю воткнут. С того и дом спалила. Скотину едва успела вывести, пламя быстро занялось. Утресь в кустах схоронилась, слыхала, как вешенские говорили промеж себя. Думают, все мы тут погорели. Никто ж не знал, что сбежала ты. Очелье твое сыскали. Ты обронила, видать.

Теперь и у Раски коленки подломились, уселась с размаху рядом с Любавой, но слезы не уронила: дядьку Ждана ненавидела крепенько: и взгляд его липкий, и голос пропитой, и руки волосатые, и то, как часто тянулся к ней, а послед и злобился, что гонит от себя. С того и побежала из дому, бросив накопленное и припрятанное добришко.

— Вот что, Любава, уходить надо, — Раска опамятовала скоро. — На леднике* много чего осталось. Без снеди далече не уйдем. Забрать надо.

— А то я дурей тебя, — сплюнула свекровь. — Жита* много, репа есть, рыби сушеной пяток вязанок. В веси хлеба не пекли нынче*, пряники есть*.

Помолчали обое, глядя в разные стороны. Через малый миг Любава зашептала:

— Выдашь меня?

— Не выдам, — Раска сморщилась. — Ты меня от дядьки Ждана оборонила, убежать дала. Не ты бы его порешила, так я сама. Тебя не виню, пусть боги светлые рассудят. Ты чего тут-то копошишься?

— Чего, чего, — Любава в разум вошла, утерла грязные щеки рукавом. — Копай, дурища. Ждан под приступками горшкок зарыл. Сколь там не ведаю, но чую, немало. Нас в черном теле держал, а сам все в кубышку. О прошлом лете, помнишь, уходил он на десяток дён? Чую, оттуда и вернулся с серебром. Может, убил кого, может пограбил, с того и деньгу хоронил, не тратил. Раска, я еще короб сволокла к заборцу на задки, там одежа. Прихватила из домины шкуры и кожухи. Поршни новые Ждан сметал на торг, так я и их прибрала. Все в кустах сложила. Мне одной столько не унесть, так себе возьми. Что зенки свои бесстыжие выпучила? За Вольшу с тобой разочтусь. Ты, змея, хоть и подлая, а его вон сколь берегла сыночка моего болезного. И ведь пожили-то мало, десятка дён не наберется. Сыночек мой, Вольша…

Любава заскулила, будто псица над щенем, а вслед за ней и Раску горюшко укусило. Вольшу вспомнила, взгляд его добрый, руки теплые, да и вовсе собралась зарыдать, но себя одернула и не дала горю взять верх: не то время, да и место не то.

— Любава, тише, — Раска поднялась, огляделась сторожко. — Не кричи, услышат. Копай, копай, торопись.

И сама взялась разгребать склизкую землицу, черную да жирную, а через малое время наткнулась на твердое:

— Вот он, вот. Тяни, сил не жалей.

— Тяну, — сипела Любава.

Горшок показался, да большой, круглобокий. Обе выдохнули, привалились дружка к дружке бессильно, но времени даром не теряли: очистили кубышку от грязи, тряпицу разметали да обомлели. Горшок-то полон серебряных ногат, а средь них суровая нитица, на ней четыре золотых нанизаны.