— Вон как, — прошипел. — Меня не спросив, обездолили! Я пожалеть должон⁈ Буеслав Петел кровью умоется, за все ответит! Всю весь мою вырезал, всю! Никого не пощадил! Ты видала, как брюхатую бабу секут насмерть, а дитя нарождённое в ней еще шевелится⁈ Ты знаешь, как стариков беспомощных рубят с двух рук⁈

— Сам так хочешь⁈ Рубить с двух рук⁈ Ступай, лютуй! Не ты первый, не ты последний! — отвернулась и принялась собирать недоеденное.

Хельги, злой до алой пелены перед глазами, глядел на уницу, все разуметь не мог, с чего больно так, с чего худо. Послед ушел от костра, да треснул кулаком по сосне, раскровянил пальцы.

К шалашу вернулся много время спустя, когда унялась лютая злоба. Хотел обсказать Раске обо всем, чтоб разумела его боль, его горечь. Но не смог, знал, что от мести своей не отвернется, не оставит задуманного.

Оглядел шалаш, кострище, приметил, что Раска собрала снедь, прополоскала Ньялову рубаху и кинула ее сушиться на сук. Вот то и подломило:

— Надо же, об одежке его позаботилась, а мне лишь брань, да взгляд колкий, — ворчал, пинал сапогом траву неповинную.

Хотел пойти к Раске, а она сама вышла навстречу из шалаша:

— Вернулся? Злобу унял иль взвил? Бежать от тебя, прятаться? — выговаривала.

Тихий не выдержал!

— Когда я тебя обижал⁈ Хоть пальцем тронул⁈

— А кто тебя знает, каков ты нынче⁈ — и она озлобилась. — Утресь потешал, а к полудню душить бросишься!

— Что⁈ — двинулся к ней.

— То! — она отскочила.

В тот миг раздался голос Ньяла, да издалека, да раскатисто:

— Живы⁈

Хельги обернулся, увидал кнорр варяжский: с него глядел северянин — и друг, и брат, и супротивник.

— Ньял! — Раска рукой взмахнула, улыбнулась так, что Хельги подурнело.

— Хей, красивая Раска! — варяг соскочил в воду и добрался до отмели.

— Быстро ты обернулся, друже, — Хельги стукнул Ньяла по плечу.

— Твой Ярун поймал кнорр в протоке, бежал через лес, чтобы рассказать мне обо всем. Посольская ладья ушла, а я понял, что вы уже здесь. Я торопился как мог, а теперь знаю, что торопился мало. Вы ругались очень громко, я услышал вас издалека. Раска, теперь могу увезти тебя, куда ты захочешь.

— Хей, Ньял, — уница подошла к высокому варягу. — Благо тебе, выручать меня пошел. Не думала я…

— И я не думал, пошел сразу, — варяг расцвел улыбкой, от какой у Хельги сжались кулаки.

— Спаси бо тебя, — Раска положила ладошку на плечо северянина. — Должница я твоя.

— Правда? — Ньял глаза распахнул, что дитя. — А ты будешь мешать для меня кашу?

— И кашу, и рыби печеной дам. Наловили тут, да много, — уница кивала, улыбаясь.

А у Хельги едва зуб не крошился от злобы: видел, как Ньял придуривался, притворялся, заманивал Раску.

— Тогда я отнесу тебя на кнорр, — варяг обернулся к Тихому: — Он на реке, а, значит, красивая Раска моя гостья.

Хельги осталось только отвернуться и терпеть: помнил зарок, данный другу.

Через миг на отмель взобрался Ярун, утер воду со лба:

— Выбрались, хвала Перуну, — вздохнул. — Посол-то опомнился скоро, велел дружинным ладью остановить, сам искал, да не нашел ничего.

— Спаси бо, друже, — Хельги обнял ближника. — Не забуду тебе, аукнусь.

— Сочтемся, — подмигнул вой и обернулся поглядеть, как большой варяг ведет Раску к воде. — Хельги, не пойму я, она твоя или Ньялова?

— Не береди, — попросил.

— Во как, — Ярун почесал макушку. — Закусились из-за девицы? Бывает. К кому прильнула?

Тихий много бы отдал, чтоб узнать к кому, может с того и мыслишка на ум вскочила; он давал зарок не говорить Раске о том, что люба, но не обещался молчать при других.

— Ярун, попрошу кой об чем. Поможешь?

— Ну? — вой прищурился хитро.

— Сойдем на берег в Новограде, шепни Раске, мол, закусились из-за тебя Хельги с Ньялом.

— А сам чего? — ближник ухмыльнулся глумливо. — Струхнул?

— Зарок.

— Зарок? — Ярун подумал миг, кивнул понятливо. — Шепну, чего ж не шепнуть.

— Добро, — Хельги вздохнул чуть легче, а через миг подхватил мешки, да пошел к реке: не хотел оставлять Ньяла с Раской надолго.

— Мой торп на высоком берегу, — Ньял поднял руку. — С серого камня видно большое море. Ты видела море, Раска? Ты должна увидеть. Я могу показать. Хочешь, поедем со мной? Я отвезу товар в ваши Лихачи и вернусь за тобой.

Раска слушала пригожего северянина, но не сводила глаз с Хельги; тот стоял поодаль, прислонясь к борту, тревожил взором и, по всему было видно, злобился.

— Раска, — Ньял дергал уницу за рукав, — слушай меня. Почему ты смотришь в другую сторону?

— Прости уж, — она оглядела варяга. — День долгий был, непростой.

— Это я виноват. Темно совсем, тебе нужно спать. — Северянин обернулся к своему человеку: — Эй, Уве, дай шкуры нашей гостье!

Через малое время Раска улеглась, укрылась теплой скорой, прикрыла глаза, а сон не шел: думала о Хельги.

Тот, как назло, устроился неподалеку, положил руки под голову и смотрел в небо; малый огонек, какой не тушили на кнорре, красил лик Тихого, освещал нахмуренные его брови.

Раска повозилась под шкурой, повертелась, а послед и вовсе села, приглаживая волосы.

— Не спится? — прошептал Хельги. — Скучно без Ньяла? Так кликни его, вмиг прискачет.

Уница хотела осердится, но в думках было иное, вот его и высказала:

— Олег, давеча я слов тебе кинула, так…

— Кинула, то правда. И что? Обратно заберешь? — Хельги присел, повернулся к Раске и опалили взором.

— Не заберу, — насупилась, — но и повинюсь. Ты с той злобой всю живь бок о бок, разве ж я могу ее унять. Хочу, чтоб знал — о тебе тревожусь. С того и ругаюсь.

— Понял, чай, не дурень, — Тихий двинулся ближе, присел рядом с Раской. — Я ведь не токмо Олег Шелеп, я дружинный князя, а за мной три десятка воев из тех, кому Петел насолил. Помнишь ладью, какую спалили, когда шли к Новограду?

— Как не помнить? Страху натерпелась, — ворчала уница.

— Там вой был, Военег из Суров. Так он просил помстить за обиженных людишек. Уготовился заживо сгореть, но даже в тот миг, помнил про обездоленных. Думаешь, один я попался под руку Буеславу Петелу? Как бы не так. Он зверства повсюду творил, — Хельги задумался, но ненадолго: — Я тогда отпустил Военега, да сам не знал с чего. Потом разумел — за правду он. Тать, но не зверь, а промеж того, верный. Стоял за смутьяна Хороброго крепко и от зароков своих не отпирался, как иные в Новограде. Муж сильный, хоть и ворог Рюрику. Вот и я не забуду своей клятвы, сыщу Петела и прирежу. И не только с того, что кровник, но и с того, что тварь. Ты давеча сказала, что я детишек буду сиротить, так пойди и спроси у тех, кто уже лишился дома и родни через Буеслава, хотят ли они помщения? И не забудь о других, каких он только собрался погубить. Его, паскуду, остановить надобно. А кто, ежели не я?

Раска молчала, слов не могла найти, но чуяла, что Хельги твердо стоит на своем. Промеж того и слово держит не в пример иным.

— Чего молчишь? — Тихий ждал ответа.

— Ты вой, я — баба. Тебе оборонять, мне — тревожиться. Видно, не в свое дело я полезла. Зла не держи.

— Не в свое, — кивнул, — но рад, что полезла. Видно, дорог тебе, коли тревожишься. Да и через тебя разумел, что порешил верно, что помщу не токмо за Шелепов. Ну и Военегу спаси бо, вот уж не ведаю жив ли еще.

— Олег, в гневе ты страшен. Иной раз думаю, что мало тебя знаю, что не знакомец ты мне, а чужой. Будешь пугать, я в ответ орать стану!

— Эва как, — взглядом обжог, да крепко, — чужой, значит.

— Ты все потешничаешь, а сам-то не такой, иной, — оправдывалась.

— Ты все сварливишься, а сама-то не такая, иная, — отговорился.

Раска уж открыла рот ответить, да не успела, влез Ньял: подошел тихо и присел рядом с Хельги.

— О чем вы так много говорите? Мне интересно, я тоже хочу.

Уница глядела на парней: оба крепкие, высокие и пригожие; Ньял смотрел по-доброму, Хельги — горячо и тревожно. С того Раска чуть оробела, а послед испугалась.