— Раска, чего прилипла? Да знаю я, знаю, что люб тебе. Уж прости красавица, но не до тебя мне посейчас. Дел до горки. Завтра по князеву наказу поведу десятки по Волхову. Да ты погоди плакать-то, вернусь. Зарока тебе не дам, но коли хорошо попросишь, утешу, так и быть, — и прижался щекой к теплой Раскиной макушке.

Об одном просил Ладу Светлую, чтоб продлила эту простую отраду, не отняла малый миг счастья.

— Чего дрожишь-то? — шептал. — Ладно, так и быть, дозволю поцеловать. Давай, Раска, торопись, пока не глядит никто.

— Охальник, — пнула крепенько по ребрам. — Болтун. Отпусти, переломаешь. Ручищи-то отрастил.

Отпихнула от себя Хельги, вздохнула, пригладила очелье, волоса прибрала и засмеялась:

— Иным разом палку с собой возьму. Без нее с тобой не управиться.

— Воля твоя, — кивнул. — Но знай, упустила ты ныне свое счастье. Вдругоряд уж не буду таким ласковым.

— Благо тебе, Хельги Тихий, — хохотала. — Сколь жить буду, не забуду доброты твоей.

— Вот и не забывай, — плечи расправил потешно, за опояску взялся.

Посмеялись, да и пошли вдоль причалов.

Миновали толпу, добрались до последнего торгового ряда и уж собрались повернуть к кожевням, да не случилось.

— Ирина! — Голос громкий, тряский, говор — чудной. — Боже святый, Ирина!*

Хельги обернулся и увидал царегородца: признал по долгополой одежке* с дивной вышивкой.

— Ирина… — поживший муж весь в золоте, с перстнями на пальцах, стоял у сходен, протянув морщинистую руку к унице.

Хельги брови свел, разумел, что посол к князю: ладья богатая, вокруг челяди немерено.

— Арефа, помоги, ноги не держат, — поживший оперся на руку молодого чернобрового парня и пошел к ясноглазой.

— Обознался ты, Раской меня зовут, — уница смотрела не без интереса: Хельги видел, как оглядела вышивку на одежке царегородца, и как подивилась на долгие полы.

— Ирина…

От автора:

Берёста — кора березы, древний писчий материал на Руси.

Прикладная — печать. Либо выпуклый оттиск, либо чернильный. От слова — прикладывать. Автор сомневается, что собственность жилья подтверждалась документально, но предполагает, что некая статистика, все же, велась.

Для гребешка — современные раскопки показали, что в Новгороде пользовались поясными сумочками. Были навесные кошельки и кошелечки для женщин. В них складывали мелкие вещицы, поскольку карманов еще не было

Боже святый, Ирина — Византия признала христианство в качестве государственной религии в 313 году

Долгополая одежка — византийский костюм 9-го века: длинные одежды с узкими рукавами и для мужчин, и для женщин.

— Да кто ты, дяденька? — Раска оглядела долгополого удивленно.

— Перед тобой Алексей Мелиссин, — чернобровый парень, какого старик назвал Арефой, подал голос. — Антипатос*…

— Много говоришь, Арефа! — поживший прикрикнул злобно и шагнул к Раске.

Взгляд его — цепкий и льдистый — не по нраву пришелся. Глядел, будто корову торговал: Раска уж было подумала, что и в рот заглянет, и зубы сочтет. Хотела ругаться, но встрял Хельги:

— Ошибся ты, Алексей Мелиссин. То не Ирина, а вдова пришлая, — и встал меж стариком и уницей.

— Таких глаз позабыть нельзя. И мне лучше знать, какова была моя сестра. Я так долго искал ее, так долго…

Старик умолк, видно, поминал сестрицу, а вот Раске опять не по нраву пришелся его взор: прикидывался печальным, а смотрел так, будто приценивался.

— Кто твой отец? — пытал долгополый, да так, словно знал — ответят ему, да с почтением.

— Сирота она, нет отца, — Хельги расправил плечи, укрыл за спиной уницу.

Ей бы смолчать, спрятаться, да норов пересилил:

— С чего бы мне говорить с тобой? Не знакомцы, не родня, — высказала Раска, да голову подняла высоко.

Стариковы глаза сверкнули недобро, а сам он довольно ухмыльнулся:

— Как скажешь, дитя мое. Наверно, я ошибся. Люди склонны выдавать желаемое за действительное. А кто была твоя мать?

Раска глянула исподлобья, да и спросила:

— А зачем тебе знать про матушку?

— Ты похожа на мою сестру, которую я потерял много лет назад. Не сердись, не хотел тебя обидеть, — старик говорил сладко, а вот взором пугал.

Раска видела, как сжались кулаки Хельги, как замер рядом с пожившим чернобровый Арефа, как челядинцы, что покорно ждали хозяина, ловили всякое его слово.

Уница же нахмурилась, оглядела богатую чудную ладью, с какой сошел старик, и Волхов, что блестел нестерпимо на солнце, а потом уж и сказала:

— Да и ты не сердись, Алексей Мелиссин, если что не так.

— Ничего, милое дитя, это ничего, — улыбнулся долгополый. — Так кто, говоришь, была твоя мать?

— Она не говорила. — Голос Хельги послышался злым и холодным.

Долгополый собрался ответить ему, да не успел. К сходням подошли князевы люди: корзно* богатые, мечи долгие. С того старцу пришлось повернуться к ним. А вослед и Арефа, и челядинцы подались за цареградским антипатосом.

— Идем, — Хельги обхватил уницу за плечи и повел за собой.

Держал крепко: ни вздохнуть, ни вырваться.

— Ты чего, — пихалась. — Пусти, заполошный. Куда бежим? Пожар?

Хельги смолчал, но и не выпустил из рук. Провел меж домков, какие жались друг к дружке, втолкнул в узкую щель у заборцев и заговорил:

— Твоя бабка из цареградцев? Чего смотришь? Сама мне сказывала. Теперь отвечай, что помнишь о ней, чего знаешь?

Взор Хельги обжег, голос напугал. С того Раска принялась ругаться:

— Ополоумел? Хельги, руки-то отпусти, больно!

Тихий хватку ослабил, но уйти не дозволил и прижал к забору:

— Раска, не шутки шуткую. Что знаешь о бабке своей?

— Ничего не знаю. Ее продали на торгу в Изворах. Матушка говорила, что привезли варяги. И еще говорила, что звали ее… — Раска споткнулась на слове, но высказала, будто выдохнула: — Ярина. Ее именем я назвалась, когда повстречала твой обоз. Хельги, как мыслишь, правый этот Алексей? Ирина, то Ярина? Так ведь?

На Тихого стало страшно глядеть: брови изогнул сурово, да будто в плечах шире стал. Руку положил на топорик и сжал крепко.

— Вот об каком Мелиссине говорила Улада. Тем днем слыхал в дружинной избе, что посол явится из самого Царьграда. В князевых хоромах от него дурного ждут. Хитер уж очень, да зол на русов. Зим пять тому ходили наши вои на царьгородцев, так пограбили знатно*. Может, и его обидели. Раска, стерегись его, слышишь? Чую, не к добру явился.

— Олежка, и ты приметил? — Раска приложила руки к груди и качнулась к Тихому. — Про сестрицу свою горевал, едва слезу не пустил, а взгляд не так, чтоб добрый. И все выпытывает, выпытывает.

— Ясное дело, выпытывает. Ежели ты ему внучка двоюродная, запросто так не оставит, — Хельги вздохнул. — Богатый. Ладья крепкая, челяди десятка два. Еще и воев с собой привел.

Раска глядела на пригожего парня, разумев, о чем он. С того и ответила, как на духу, да от сердца:

— Мне чужого не надо, свое есть. Он кто такой-то? Чужак долгополый! Видал, как чернобрового осадил? А ну как и меня гонять станет? Такого счастья и даром не надо, и за деньгу не хочется. Начнет указывать, здесь не ходи, тут не сиди. Я вольная! — Раска от злости ногой топала.

Хельги послушал, послушал, да и привалился плечом к заборцу, заулыбался глумливо:

— Эва как. Еще не откусила, а уж жевать принялась. Ты погоди упираться, ясноглазая. А ну как у него злата полны короба? Домина в десяток окон, земли, сколь глазу видать. Раска, богатая ты невеста. Эк я поторопился отлуп тебе дать. Вот гляжу на тебя, прям чую, как люба мне делаешься. Ясноглазая моя, красавица ненаглядная, — протянул руки и обнял крепко.

Уницу осердилась, толкала от себя Хельги, а тот, потешаясь, шептал на ухо:

— Это ничего, что ты сварливая и жадная, все стерплю. Деньга красы, ох, как добавляет, — и сопел щекотно.

Раска отворачивалась от потешника, толкала от себя, а, все одно, не сдюжила и засмеялась: