— Эдак он на меня и глядеть не станет, — приговаривала, плела долгие косы, увязывала поясок и туго затягивала бабью поневу.

— Хей, красивая Раска, — Ньял крикнул с носа кнорра, рукой помахал. — Наверно, ты хорошо спала. Очень румяная. Иди сюда, я травы в котел кинул. Тебе понравится.

— Хей, — улыбнулась. — Иду.

И пошла, отыскивая взором Хельги; тот не промедлил, явился ровно в тот миг, когда Ньял протянул руку, чтоб взять Раску за плечо:

— Умойся, — сказал тихо, подал чистую холстинку. — И возвращайся. Ждем тебя.

Утричали тихо и отрадно, одна беда — взоры северян. Глядели не без интереса, но глаза отводили, особо тогда, когда Тихий брови изгибал злобно.

Через малое время кормщик сказал, что град вскоре, тогда уж засуетились: Хельги кричал на ладьи, чтоб ходу прибавили, варяги налегли на весла. А Раска, не желая путаться под ногами у воев, встала у борта, глядя как из-за леса показывается Новоград: стены высокие, домов не счесть.

Пока причалились, на берегу уж толпа собралась. Встречали новгородцы ратных, выглядывали своих, да с надеждой. Дети отцов ждали, бабы — мужей, матери и отцы — сыновей. Тихо стало, тревожно: всякий боялся дурных вестей, загодя опасался услыхать, что родной не вернулся.

Вот в ту тишину и шагнул Хельги, поклонился людям и высказал:

— Здравы будьте. И зла не держите, привел не всех. То доля ратная, горькая. Татей извели вчистую, долг свой исполнили. Тот, кто за мост ушел до времени, покрыл себя воинской славой. В том клянусь я, десятник князев, Хельги Тихий.

Послед мужи пошли с ладей: толпа загомонила. И смех средь людей, и плачь, и вой.

— Раска, — Хельги подошел к унице, какая стояла в сторонке, жалела осиротевших да овдовевших, — до дому тебя Военег отведет. Я ответ сотнику дам, и к тебе вборзе. Об одном прошу, не угоди в беду, пока меня рядом нет.

— Ступай, — отпустила, кивнула. — Иди без опаски и обо мне не тревожься. Ждать буду.

Огляделась, выискивая Сура, а увидела Ньяла; тот подошел тихо и протянул суму тугую:

— Я нашел для тебя подарок, Раска. Возьми. Это к свадьбе. Я буду очень счастливый, если наденешь его.

— Ньял, — уница голову опустила, — благо тебе. Не могу взять…

— Можешь, — кивнул, — и возьмешь. О большем не прошу. Я очень хочу, чтобы ты обо мне помнила, а я о тебе позабыл. Я знаю, что это нечестно, но хочу. Наверно, я зол на тебя. И немножко на Хельги. Ему я подарка не подарю, он уже и так получил самое лучшее. И ты знаешь, что говорю о тебе.

— Ньял… — подалась к варягу, руку протянула, будто просила об чем.

— Не нужно никаких слов, — обнял уницу крепко, прижал к сердцу, но и отпустил скоро. — Прощай, — взмахнул рукой, зашагал торопко и скрылся в толпе.

— Идем нето, — Военег показался. — Хорошо, что Тихий не видал. Инако быть драке.

Раске осталось лишь вздохнуть, и в который раз подивиться судьбе, какая поворачивалась к людям разными своими боками: кому радости отмеряла, кому печали, а о ком и вовсе забывала, оставляла один на один с живью — серой, скучной и беспросветной.

До подворья Раскиного добрались быстро: чем ближе к дому, тем сил прибавляется. Как шагнули в ворота, так и услыхали:

— Раска! — Улада бежала с крылечка. — Расушка! Живая! Голубушка!

Подбежала рыжая, повисла на шее, слезами рубаху измочила. Вслед за ней выскочила из домка Сияна, да встала столбом. Побелела, руку к груди вскинула и взвыла:

— Батюшка! — кинулась к Военегу. — Батюшка мой…

Раска с Уладой замерли, глядя на воя и девчонку. Могутный, будто толкнул кто, качнулся к дочери, обхватил ручищами:

— Род всемогущий, благо дарю. Сберег, не оставил. Сиянушка, мать где? Что? Чего молчишь? — брови изогнул горестно, видно понял, что хорошего не услышит.

— Померла, — Сияна рыдала. — Меня Раска выкупила, в своем дому приютила… Батюшка, родненький…

Уница двинулась бездумно к крыльцу, да осела кулём мягким на приступки. Все шептала:

— Макошь Пресветлая, почто с людьми играешь? Сердца не хватит обо всех печалиться. Пожалей, выглади полотно судеб, не бездоль боле. Натерпелись все, дай роздых, подари отрадой хоть на малое время.

От автора:

Недоля — пряха. Богиня, которая плетет полотно людских судеб и исключительно несчастливое. Недолит.

Умыкну — традиция, обряд. Умыком называли предсвадебное действо, когда жених умыкал (крал невесту без согласия родителей) для последующего совместного проживания. Если жених хотел наладить отношения с родней невесты, после умыка он платил на нее вено (выкуп).

— Раска, — Хельги шептал, стучал в ставенку, — Раска, спишь, нет ли? Да выгляни! День не видел тебя, скучал.

Тихий потоптался малое время, послед огляделся, выискивая камешек: хотел в окошко кинуть, позвать любую. Да по сумеркам ничего не приметил, пришлось нагнуться, под куст заглянуть.

— Сур, гляди-ка. — Голос Звяги послышался рядом. — Мечется, как щеня неразумный. Хельги, парнячье донимает? Одна ночь до свади и ту перетерпеть не можешь?

— Мается, — Военег кивнул и шагнул ближе к Тихому. — Боишься, что не убережем ее? Напрасно. С ней Малуша, Улада и Сиянка. Только с влазни привели, косы чешут, песнь поют невестину. Сказать чего надо? Так мне говори, я слово в слово передам Раске.

— Обойдусь, — Хельги поглядел на обоих не так, чтоб добро. — Чего вылезли?

— Слыхал, Военег? Женишок-то лается, — Звяга засмеялся и обернулся к Тихому: — Ступай отсель. Ныне я Раскин батька. Завтра окрутим, все честь по чести, а потом уж забирай ее, пущай тебя разувает*. Иль ты пришел ее умыкнуть?

— У кого умыкать-то, дядька? Чай, безродные мы с ней.

— Так-то оно так, но обычай соблюсти надо, — Звяга ликом посуровел. — Иди, сказал. Полуднем свидитесь. Волхв на берег придет*, обряд сотворит, тогда уж забирай, слова поперек не скажу. Хельги, сколь натерпелись, так хоть перед богами покажитесь, авось беречь станут. Свадь завсегда благо.

Тихий насупился, потянулся пригладить косу, какой осталось не так, чтоб много:

— Военег, глаз с нее не спускай.

— Не спущу, — могутный кивнул. — Себя не пожалею, а ее сберегу. Она дочь мою приветила, должок за мной.

— Будет вам лясы точить, — Звяга подтолкнул Тихого кулаком в спину. — Ступай. Не гневи богов.

Хельги брови насупил, но перечить не стал, знал, что дядька не отступится, и с подворья не уйдет. А при нем какие уж встречи? Так, гляделки напрасные.

У ворот Тихий не задержался, обогнул лишь колючий куст, какой невзлюбил с прошлого раза, за то, что рубаху изорвал и плечо раскровянил. На улицу шагнул, огляделся привычно, да и побрёл к своему домку.

Шёл, раздумывал, да не снес мыслишек: тяжелы оказались. С того свернул с натоптанной, да уселся под березой, какая выросла изогнутой, едва ль не скрученной. Прислонил голову к шершавому стволу и будто сам с собой заговорил; вспомнил и детство свое безотрадное, и то, как тяжко далось ему воинское учение на варяжской ладье. Но и об ином думал: о друзьях верных, каких нашел, к каким прислонился, да им стал подпоркой в живи и в рати.

Чуял Хельги, что мытарства к концу подошли, что судьбина его извернулась, вот прямо как ствол березкин. Все, чего хотел, сотворил: достатка стяжал, славы воинской, и кровной мести. Но не тем сердце полнилось, не к тому тянулось; серебро живь облегчало, да не согревало, слава радовала до поры, пока не стала привычной, помщение — случилось и прошло, оставив по себе больше горечи, чем отрады. Для Тихого иное время настало, да то, какого и сам не ждал — любовь обрел, а вместе с ней, и твердь под ногами, и крыла за спиной.

Вздрогнул, когда вспомнил Раску и то, что не задумавшись, порешила живь свою отдать за него. Знал — достаток утратишь, наново стяжаешь, славу упустишь — вернешь, а любую потеряешь, самому пропадать.

Хельги вздохнул тяжело, да высказал березке:

— И тебя в узел свернуло? — обратился к деревцу. — Вот и моя судьбина не так, чтоб прямая. Как мыслишь, теперь гладкой станет?