— Ну здрав будь, Хельги Тихий, — отозвался могутный. — Не чаял встретить тебя, да, видно, судьба моя такая.

— Вот уж не знаю, к добру ли такая встреча, — Хельги прижал Раску к боку, заслонил собой. — Сам расскажешь иль мне велишь допытываться? Я тебе не друг, помнишь, нет ли?

— Олег, погоди, — Раска затрепыхалась, вывернулась из-под его руки. — Если б не Военег, я бы уж мертвая была. Себя не пожалел, а меня выручил. Арефа…

Уница умолкла, сжала кулачки; с того Хельги понял многое. Прикипел взглядом к любой, будто хотел думки ее вызнать, а она лишь кивнула в ответ, мол, не тревожься.

Тихий выдохнул, обнял Раску за плечи и наново обернулся к вою, ожидая его слова, а тот и не промедлил, заговорил:

— Ты живь мне оставил, так я с тобой расчелся, невесту твою сберег. Квиты мы.

С тех слов Хельги разумел то, об чем думал немало и помнил крепенько. Перунов посул, что Раску спасет не божий промысел, а его дела, открылся ныне и ясен стал. Хельги лишь головой покачал, изумляясь, но вздохнул легче, узрев истину и приняв за благо.

— Спаси бо за нее. От сердца.

— Ей спаси бо говори, — Военег указал не Раску. — Меня усовестила, сама себя спасла. Разумница она, свезло тебе. Духом крепка, норовом крута, а сердобольная.

— Про то знаю получше твоего. Как рядом оказался? — спрашивал Хельги, крепко обнимая молчавшую уницу.

— Волка ноги кормят, — Военег головы не опустил, смотрел прямо и без стыда. — Помог цареградцу за деньгу, да не знал, что девок красть примется. Такое не по мне, и потому я тут с Раской, а Арефа в нави. Разумел, Тихий?

Хельги кивнул, а послед прислушался к своей чуйке, какая редко его подводила:

— Места сыскать не можешь? Приткнуться негде?

— Не твоя печаль, — Военег нахмурился.

— Не моя, то правда, — Хельги ликом посуровел. — В дружину тебя не возьму, смутьянам там не место. Но в свою ватагу приму. У меня ладьи торговые, люди нужны с крепкими мечами товар в пути беречь. Надумаешь, приходи в Новоград, дам тебе дело. О том, что татьбой промышлял, смолчу.

Военег вздрогнул, будто подранил кто, послед шагнул к Тихому:

— Я ж супротив Рюрика пошел, с Буеславом, кровником твоим снюхался.

— Был кровник, да весь вышел, — взгляд Хельги сизым стал, холодным. — А тебя упреждаю, будешь на смуту подбивать, я тебя к Петелу отправлю и глазом не моргну.

— Помстил, стало быть, — вой кивнул. — Туда ему и дорога. Я так скажу — Рюрика не приму, не мой князь, но с тобой пойду. Ты за правду, и мне она дорога. Не подведу.

— Веры тебе покуда нет. Глядеть за тобой стану, и ты об том знай, — Хельги не грозил, но упреждал.

— Чай, не дурак, разумею. Мне до Новограда самому идти иль на ладью пустишь? — Военег поднял с земли суму тощую, затоптал костерок, и, по всему видно, собрался в дорогу.

— Олежка, — Раска, молчавшая до сего мига, подала голос, — Военег меня не обидел, так и ты его не обидь.

— Просишь за него? — Тихий заглянул в ясные глаза уницы.

— Прошу, Олег.

— Тебе отказу нет ни в чем, — поцеловал Раску в теплый висок и обернулся к вою: — Плыви на кнорр, да не потони ненароком, Военег Сур. Я за тобой в реку не полезу.

— Не дождешься, Хельги Тихий. Я еще тебя переживу, — ответил вой и пошел к Волхову, туда, где ждали ладьи.

— Олег, как узнал, что в беде я? — Раска приникла к его плечу.

— Все расскажу, дай время, — потянулся целовать гладкую щеку. — Тосковал о тебе, ясноглазая.

— Так уж и тосковал? — улыбалась, подставляла румяное личико, будто ласки просила.

— И словами не обсказать, — Хельги и целовал: радовал ее и себя. — Раска, упреждаю, ежели сей миг отсюда не уйдем, я нелепие сотворю.

— Болтун, — смеялась, обнимала крепко. — Сколь глаз вокруг, ужель не постыдишься?

Хельги в разум вошел, огляделся, увидав, как на бортах повисли вои, смотрели на них, переговариваясь.

— Твоя правда. Идем, ждут. Но знай, иным разом не отпущу.

— Слово даешь? — Раска перекинула мокрые косы за спину, изогнулась уж очень заманчиво.

— Сотню слов, — Хельги кивнул, взял уницу за руку и повел прочь от песчаного отвала.

На кнорре их встретил Ньял, молча подошел к Раске и обнял. Тихий, глядя на него, злобу погасил, увидел, как тяжко другу, как худо и безотрадно. Стерпел и то, что уница обняла варяга в ответ, а послед пригладила ворот его рубахи ладонью.

— Ньял, благо тебе, — прошептала тихо. — Ты прости меня…

— Я прощу тебя, красивая Раска, — вздохнул северянин, выпустил из рук ясноглазую, — если пообещаешь беречь себя. Я очень устал, пока старался успокоить твоего Хельги. И теперь пойду отдыхать. Я буду на носу рядом с Уве и не приду говорить с тобой. Наверно, так будет лучше для всех.

Варяг, не дожидаясь ответа, ушел, а Хельги осталось лишь смотреть вослед другу, разумея, сколь повезло ему встретить на своем пути Ньяла Лабриса.

— Олежка, вымок ты, сухого бы надо, — Раска затрепыхалась. — Не подранили тебя? Целый? А коса твоя где?

Тихий прикрыл глаза, отпуская тревогу, а послед обнял лю́бую и прижал ее голову к своей груди.

— Все обскажу, ясноглазая. Пойдем, обустрою тебя, согрею.

Раска улыбнулась светло, кивнула и послушно двинулась за Хельги.

— Куда ты? — Раска вцепилась в рукав Хельги, взором молила, отпускать не хотела.

— Каши тебе принесу, взвару горячего. Обсохнуть обсохла, теперь согреться надо. Чего боишься? С тобой я, вокруг мои люди. Раска, любая, зачем смотришь так? Страху натерпелась? — Тихий накрыл ее пальцы ладонью, наново уселся рядом под низким бортом кнорра.

Уница слов не нашла, не смогла высказать ни любви своей, ни боязни. Глядела на Хельги так, будто видела в последний раз. Ничего не упустила: ни бровей вразлет, ни соскобленных висков, ни взгляда горячего. Хотела спрятать в памяти, чтоб в тяжкий миг вспомнить любого. Смотрела и жалела лишь о том, что ночь наступала, укрывала теменью реку, берег и Тихого.

С того мига, как обняла Хельги, боялась утратить его вновь. Крепко помнила слова Велеса: «Нить твоя изворачивается» —, с того и не ведала, как все сложится. Ждала беды, не верила боле в свою удачу.

— Раска, — Тихий цапнул ее за подбородок и заставил смотреть на себя, — о чем молчишь? Говори сей миг.

— Олежка, побудь со мной, не уходи, — прошептала жалобно. — Не хочу я каши.

— С тобой буду, глаз не спущу, — Хельги обнял крепко, прижал к себе. — Чую, думки у тебя горькие. Расскажи мне, Раска, не томи. Смолчишь, осержусь.

Уница лишь крепче обняла и спрятала личико на его груди. Знала, что северяне смотрят, да себя удержать не могла: едва живи не лишилась, так для чего на других оглядываться. Разумела крепко, что времени на счастье мало дадено, с того и не хотела тратить его ни на кашу, ни на взвар, а только лишь на любого.

— Олег, — прошептала, — я никому тебя не отдам. Скольких потеряла, скольких за мост проводила, а тебя беречь стану. Как много времени утратила, какой глупой была, гнала тебя и любви не принимала. Олег, слушай меня, слушай, люб ты мне, тобой дышу и так будет вовек. Куда б ты не ушел, ждать стану, каким бы не вернулся из сечи, не оставлю. Взамен ничего не попрошу, только живой будь.

Умолкла, слушая, как громко бьется под ее щекой сердце Хельги.

— Слов твоих не забуду, — сказал тихо. — Но об таком не думай и не говори боле. Вот он я, живой. Прилип к тебе, не оторвать. Что стряслось, чего боишься?

— Скажи ему. — Голос Военега раздался рядом.

Раска вздрогнула и голову подняла: Сур стоял над ними, протягивал две мисы с кашей.

— Уши греешь? Подслушивать взялся? — Хельги озлился, оглядел Военега, послед повернулся к Раске: — О чем он толкует? Отвечай, молчунья.

— Скажи ему, пущай знает, — Сур поставил мисы, встал поодаль. — Ты смолчишь, я обскажу. Раска, все под богами ходим, сколь нам отмеряно, никто не знает.

— Да говори! — Хельги встряхнул уницу.

Она слов не нашла, наново приникла к Тихому, вцепилась в его рубаху.