— Эх ты, — подкрался к унице. — Лоб наморщила, брови насупила. Не такая уж и красавица. Раска, взор-то потемнел. И где ж моя ясноглазая? Ладно, стерплю, чего уж. Только ты киселя мне сотвори, хлеба мягкого поднеси.

— Хлеба тебе? Киселя? — уница озлилась, краше стала во стократ. — А хворостины не хочешь? Вмиг поднесу, приласкаю! Какие слова-то мне говорил, как заманивал! А ныне и некрасивая, и глупая⁈

— Ладно, пусть хворостина, ежели киселя нету, — подначивал. — Раска, у тебя аж искры из глаз. Чего ж дальше будет?

Уница не слушала боле, заметалась взором по крыльцу, увидала рушник, на столбушке и схватилась за него:

— Ах ты болтун! — замахнулась, да не попала: Хельги отскочил потешно.

— Раска, плохо бьешь, — смеялся. — Давай, примерься, и еще разок.

— Я примерюсь, я так примерюсь! — кинулась за ним и угодила в крепкие руки.

Тихий обнял прижал так, что не вздохнуть, послед ожог горячим поцелуем и на руки поднял:

— Попалась, — на приступки взлетел и понес в клеть разукрашенную.

— Болтун! — ярилась уница. — Потешничать взялся! Вот я тебя!

Хельги слышал речи ее, да разумел мало: держал в руках желанную, с того и ополоумел. Положил Раску на лавку, отнял рушник и склонился к ней, прижался лбом горячим к ее гладкому:

— Скажи, что и такой тебе люб. Пусть болтун, пусть межеумок, — опалил жарким дыханием ее висок.

— Олежка, — она дышала трепетливо, — дай разую тебя. Обряд-то…

— После.

— Олег, погоди, — шептала тихо, — впервой у меня…

Хельги замер, вдохнул дурман Раскин: и свежий, и горький, и сладкий.

— Так и у меня впервой, — прошептал в манкие губы. — Всех позабыл, будто не было никого. Одна ты у меня.

Боле слов не говорил. Да и что говорить, когда любая в руках, горячая да желанная? Когда плечи округлые целовать просят, а грудь высокая — ласкать. Когда стан упругий нежит ладони, а изгиб тонкой шеи изумляет красой. А промеж всего и поцелуи огневые с ума сводят, и шепот невпопад, и нежность Раскина — нежданная и отрадная.

Много время спустя, вынырнул Хельги, как из омута выбрался. Обнял жену, опустил голову на ее плечо, да вспоминал, как дышать:

— Прости, — винился. — Больно тебе? Раска, любая, мог бы иначе, так…

— Олег, спаси бо, — по щеке ее слеза скатилась. — О такой отраде и не мыслила, не ведала, что так бывает.

— Сам не ведал, — вздохнул легче, успокоился. — С тобой все впервой. Я как щеня слепой, не вижу ничего и не разумею. Только тебя чую, как на свет иду.

— Вот и иди, — поцеловала легко в губы. — Олежка, а я вот спросить хотела…

— После.

Утро выдалось теплым, да с дождичком. В клети не так, чтоб посветлело, но зауютилось: куда как хорошо лежать на широкой лавке, обнявшись, да укрывшись мягкой шкурой.

— Олежка, дождь — примета хорошая, — Раска щекотнула губами шею Хельги. — Явь богатая будет.

— Это тебе от Велеса подарок, — Тихий оплел руками уницу, прижал к себе крепко. — А вот мне Перун живь сохранил. Его стараниями я еще дышу. Раска, сколь огня в тебе, сколь нежности.

— Сам зажег, — улыбнулась, провела ласковой ладошкой по его спине. — Кто порчу с меня снял? Не ты ли?

— Я, — кивнул. — Раска, это мне самому себе благо дарить?

— Чегой-то? Ты сам себя в кустах целовал? Олег, вставать пора. Ладья ждет.

— Чую, неспроста туда манишь. Помру там, добро мое тебе отойдет, — смеялся. — Раска, знай, я такой смерти рад буду.

— Еще чего, — хохотала. — Не отдам тебя! Моё!

Полуднем взошли на ладью, простились с ближниками и ушли из Новограда. Хельги мало что видел: на Раску глядел. Иная стала — ласковая, нежная: ходила плавно, улыбалась красиво и молчала, будто таила в себе радость, делиться ею не хотела.

Тихий себя унимал, да не сдюжил: таскался за уницей, как теля на веревке. То за руку брал, то обнять тянулся, то в глаза заглядывал. Тем и отрадился: куда как хорошо, когда смотришь жарко, а в ответ тебе — и пламя, и свет.

Ввечеру, когда до отмели осталось всего ничего, уселся Хельги у борта и поманил жену к себе.

— Не оголодал? — спрашивала. — Олежка, взвару, может? Ты чего смотришь-то так? Почто? Любый, вои кругом, уймись, не позорь меня.

Говорила, румянилась, но взгляда не отводила. С того Хельги сам глаза прикрыл, не хотел ослепнуть от ее красы. Послед опомнился:

— Про Уладу надумала? К себе заберем иль Военег заботиться станет?

— Дядька Военег, — Раска положила голову ему на плечо.

— Эва как. Дядька? — бровь изогнул. — Когда породнились?

— Олежка… — запнулась, будто о дурном принялась говорить: — Он на себя мое зло принял. Я и обсказывать-то не хотела, да тяжко. Как Арефу посекли, так вой один хотел меня обидеть, потянул за косы. Олег, я ему нож тятькин в шею воткнула, куда ты давеча учил. Помер бы от моей руки, да Военег его по спине полоснул.

Хельги вздрогнул, обнял Раску и прошептал:

— Нет на тебе зла, ты себя обороняла. Отец тебе ножик дал, мать выучила, как от ворога спастись. Это знак от родных из нави. О тебе пекуться. Отдай мне тятькин подарок, я его в Волхов кину. То будет вира от тебя за отнятую живь. Уйми думки гадкие. Пусть дурное в прошлом останется, вперед смотреть надобно. Ясно тебе?

— Ясно, — вздохнула уница. — Олег, случись опять такое, я б снова пырнула. Что? Ай не так говорю? Злодей нелепие будет творить, а мне ждать покорно? Участь горькую принимать? Знаю, что баба я, знаю, что мне живь давать надо, а не отнимать. Так мертвые деток не рожают!

Тихий открыл уж рот сказать, что права она, да смолчал. Заулыбался счастливо:

— Верно, красавица. Об одном прошу, когда я примусь творить нелепие, ты уж ножом не грози. Сама сказала, от мертвых детишки не родятся.

— Болтун, — подняла к нему личико румяное.

— Какой ни есть, а все одно, люб тебе. А ты мне по сердцу, сварливая. Нож давай, видел поутру, как в поршень его спрятала. Раска, ужель не веришь, что смогу тебя защитить? Почто его с собой таскаешь? Меня мало?

Ждал, что спорить начнет, а она — нет: молча вытянула острого из обувки и протянула Хельги. Тот, не долго думая, размахнулся и закинул ножик в реку:

— Раска, забудь. Горе кончилось, иное грядет. Разве нам с тобой счастья не отмеряно? Разве мало бед пережили? И все порознь, каждый свое. Теперь вместе, а то богам угодно. Ай не так? По сию пору удивляюсь, почто на нас взор обратили. Велес с тобой уговариваться принялся, мне Златоусый сам слов кидал. Чую, неспроста. Как мыслишь, откроется нам их промысел?

— А чего ж им на нас не глядеть? — уница затрепыхалась. — Ты вой, каких поискать. Гордость Перунова! Да и я торгашка не из последних. Чай, знают, кого милостью дарить, а от кого отворотиться. Чего глядишь? Не так что ль?

— Эва как. Гляди не лопни от хвастовства, — Тихий засмеялся. — Может, правая ты, может — нет. Иль любят нас, иль потешаются от скуки. Лишь бы нам на пользу. Ай не так, торгашка?

Обнял крепко жену и поцелуем подарил, принял ответ ее жаркий и рад стал.

Отмель, где остался с Раской на счастливую седмицу, Хельги помнил долгонько. Не дни прожил, а целую живь и ту, в какой не была места ни злу, ни печали.

От автора:

Кукушку хоронить — обряд свадьбы для невесты называли похоронами кукушки. Умирала девушка и рождалась женщина. Поэтому невесту вели к волхву под платком и в молчании.

Осудили — перед и во время обряда не пили хмельного. Таинство обряда было священным.

Танок — танец, когда держаться за руки и идут либо по кругу, либо лентой.

На лавку укладывать — по обряду родственники укаладывали молодых на лавку в брачную ночь.

Пятнадцать лет спустя

— Берси, я не хочу тебя ругать, но должен, — Ньял навис над сыном, изогнул бровь. — Почему ты не простился с матерью? И почему обидел Гуди? Он твой брат, он младше, его нужно защищать, а не обижать. Я бы бросил тебя с кнорра в реку, но Инга заплачет. А я обещал, что моя дочь не узнает слез.