— Вижу, бусы вздела, — голос Тихого дрогнул. — По сердцу пришлись?

Она промолчала, но кивнула и голову опустила: даже в ночи увидал Хельги, как полыхнули румянцем гладкие ее щеки.

— Раска, пойдем хоть на приступки сядем, — попросил. — Давно не видел тебя.

Она — вот чудо — послушалась, пошла к крыльцу и уселась. Положила ладошки на колени и пригладила вышитую поневу.

Хельги присел рядом, разметал узел и обомлел: плетеная опояска и обручи — редкой красоты и тонкой выделки. И на всем вытеснена огневая птица Рарог: узор чудный, невиданный.

— Раска, всякое думал, но такого не ждал, — говорил от сердца. — Мастерица ты редкая. Спаси бо, красавица. Подарок щедрый. Ужель для меня старалась?

— Для тебя, — кивнула и улыбнулась ясно.

— Вздень сама, — встал и протянул ей опояску. — Не откажи в такой малости.

И снова она не перечила: взяла пояс из его рук. На миг почуял Хельги теплые ее пальцы на своих, разумел, что дрожат, да и сам вздрогнул.

Раска распоясала его сторожко, положила истертое на приступки и принялась вздевать новое. Хельги дышать перестал: веяло от уницы дурманом и сладким, и горьким, и свежим. Послед едва разум не обронил: потянулась Раска пояс затянуть, да рук не хватило, прижалась щекой к его груди на миг, завязала плетеный пояс.

— По сердцу? — прошептала.

— Знала бы ты как по сердцу. Раска, любая, зачем спрашиваешь? Ужель забыла, что говорил тебе? — не удержал себя, обнял крепко и прижал ее голову к своей груди.

Через миг разумел, что и она обняла в ответ: робко, несмело.

— Не забыла, — прошептала тихонько уница. — Помнить помню, а вот верить или нет — не ведаю.

— Раска, об чем ты? Не пойму, — затревожился, выпустил из рук уницу, а послед обнял ладонями ее личико и на себя смотреть заставил. — Не отводи глаз, ответь. Ужель не веришь мне?

— Не знаю, Олежка, — во взоре ее слеза блеснула. — Ты видный, пригожий, веселый. Девицы на тебя заглядываются, да и ты их привечаешь. Что смотришь, ай не так? Того дня слыхала, что вено сулил за Владу Сечкиных. Видала я ее нынче, красавица, каких поискать. Олег, то правда? Жену хочешь в дом привести? Обряд после жатвы справить? До нее еще вон сколь, а тут вдова одинокая под руку подвернулась, так чего ж не потешиться?

Хельги едва не рухнул, услыхав ее речи:

— Раска, зачем слова такие говоришь? Ужель не видишь, как люба мне? Тобой дышу, одну тебя вижу. Какая Влада, зачем она? Краше тебя нет никого и не будет, — потянулся обнять, а уница не далась.

— О тебе разное говорят. До сего дня и не знала, каков ты. Полуднем у колодезя бабы судачили, сказывали, всякая тебе по нраву. Девицы сохнут, иные и слезы льют, а ты привечаешь ненадолго да сбегаешь.

Иным разом Тихий озлился бы, но теперь не смог: Раска говорила не зло, от сердца. Чуял Хельги ее печаль, с того и сам ликом осерьезнел:

— Врать не буду, — Тихий шагнул к ней, склонил голову. — Иных привечал. А тебя встретил, забыл обо всем. Раска, нет для меня никого, кроме тебя. Мог бы, сим днем в дом к себе забрал, женой назвал.

Она вздрогнула, подалась от него:

— Вон как, — взором ожгла. — Забрал? А меня спросил?

И Хельги полыхнул ревниво:

— А что, не пошла бы? Ньял не пускает? Ему и улыбок, и хлеба. Ему взоры ласковые.

— А чем он плох? — Раска брови свела к переносью. — Он-то за подолами не бегает, не ругает меня ругательски. Говоришь мог бы, так забрал? А что ж мешает? Владе сулился, зарок ей дал? И чего я уши развесила, зачем слушаю тебя!

Ногой топнула и двинулась с подворья.

— А ну стой, — Хельги догнал, ухватил за плечо и толкнул ее к забору. — Никому я не сулился. А ты, видно, к Ньялу присохла, с того и отлуп мне даешь. Так чего ко мне шла порчу снимать, а? Чего ж не к нему, такому хорошему?

— Вон как, — прошипела. — К нему гонишь? Надоела тебе, другу решил подкинуть? А и пойду!

Тихий вызверился, прижал уницу к забору, прохода не дал!

— Дуришь⁈ Гордость свою тешишь⁈ Раска, с огнем играешь!

— А ты не пугай, пуганая уж! — толкала от себя парня. — Я вольная, куда хочу, туда иду! К кому хочу, к тому и прислоняюсь!

— Я тебе прислонюсь, я так тебе прислонюсь! — схватил за руки, прижал к забору и запечатал поцелуем манкие губы. Не ласкал, наказывал, знал, что больно делает, а унять себя не мог, и все через ревность, какая обожгла, едва не спалила дотла.

Опамятовел в тот миг, когда почуял, что уница обмякла в его руках, послед разумел — плачет.

— Раска… — отпустил, отступил на шаг.

— Не ходи за мной, — утерла слезы рукавом. — Глядеть на тебя не стану, говорить с тобой не буду.

И пошла за ворота.

Хельги качнулся было за ней, но шагу не смог сделать: корил себя, поедом ел. А послед едва не взвыл, когда услыхал тихий голос Буяна:

— Не справно, — сказал угрюмый мужик, огрел тяжким взором и подался за угол дома.

От автора:

Дуб — символ Перуна. Кроме этого: молоток, топор, петух.

Дождь — Перун повелитель молний и дождя.

— Уйди отсель, по-хорошему прошу, — охрипший купец гнал Раску. — Где ж видано, чтоб последнего жита торговали дешево? Ты ополоумела, нет ли?

— Дяденька, так лежалое у тебя! — взмокшая, но довольная уница чуяла, что уступит. — Глянь, посинело! Кому ж надо такого?

Указала на мешок, а потом заголосила:

— Люди добрые, да что ж деется⁈ Вдовую обижают, сироту обманывают! Гляньте, за худое жито дерет втридорога!

— Врёт! Всё врёт, злоязыкая! — купец кричал тише, и все с того, что с самого утра препирался с Раской: устал и охрип.

— Я вру⁈ Да пусть земля подо мной проломится, пусть гром грянет и треснет меня в темечко! Синее, говорю! Синее!

Народец, какой собрался поглядеть на эдакую потеху — смеялся! Иные за Раску кричали, но были и те, кто стоял за купца: им уж доводилось с ней торговаться.

— Синее? Так иди отсель! Иному продам! — бедолага упирался, вытирал рукавом вспотевший лоб.

— Квит, — хохотал одноглазый мужик из толпы, — да кто купит-то? Отдай ей, инако ославит тебя на весь Новоград. Это ж Раска Строк, язык, что помело. Вот угораздило тебя с ней закуситься. Дал бы цену сразу, глядишь, выгадал резану, другую.

— Вот, дяденька, слыхал? — Раска указала на говоруна. — Ославлю, как есть ославлю! Дай цену, какую прошу, а я тебе в мену кошель для жёнки. По рукам?

Купец тоскливо оглядел людишек, какие затихли, ожидая ответа, торг, пестрый и многолюдный:

— Забирай, — завязал мешок и кинул его Раске. — Послед ко мне не приходи. Увижу, сбегу, заноза болтливая.

— Спаси бо, дяденька, — заторопилась уница, достала серебра из-за опояски и протянула Квиту. — И вот тебе подарок обещанный.

Подала и кошель, какой изукрасила тем днем.

— Хороший, — купчина удивился. — Сама?

— А то кто же? Сама, дяденька. Прощай, — Раска двинулась в толпу, какая начала редеть: потеха кончилась.

Прошлась по рядам, придерживая крепко нетяжкий мешок: глядела на товар, слушала разговоры, а думала о Ньяле, какого проводила на рассвете в путь. Варяг прощался с тоской во взоре, да и она печалилась: жалела северянина, послед уговаривала не думать об ней. Ньял слушал, кивал, но, все одно, звал с собой. Правду сказать, Раска задумалась: хотела повидать и новых мест, и моря бескрайнего, и людей иноземных. Потом вспомнила про окаянного Хельги, а послед — об Уладе, о хозяйстве, о припрятанной деньге, да и отказалась: не сумела унять домовитости. Ньял, будто догадавшись об ее думках, хохотнул и согласился, пообещав, что вернется и спросит еще раз. На том и расстались: легко и без обид.

Раска улыбнулась, вспоминая северянина, и двинулась в ряд, куда заглядывала частенько, да не с того, что была нужда в товаре, а из жалости. Сколь раз видала у лотка с иголками девицу-подлетку, а рядом — неприветливую бабу, какая всякий раз норовила ее обидеть: то подталкивала в спину, то щипала за бок, то ругалась обидно. Раска давно уж догадалась, что подлетка тётке не дочь и не родня: свое чадо берегут, а чужое — не жалко.