— Ну а ты, свет очей королевских, можешь объяснить, почему твой первый визит после возвращения из небытия был не к нам, а к Андервальду? О, нет, погоди, — она подняла руку, увидев, что он хочет говорить. — Ты хотел действовать скрытно, вычислить врага, не навлечь беду на нашу семью. По-идиотски благородно и до боли похоже на твоего отца и моего мужа. Но, Кристиан, — ее голос смягчился, — ты же знаешь меня кучу лет. Я бы поняла и помогла. А теперь у нас двойник, играющий в кошки-мышки с моей дочерью и абсолютное отсутствие понимания каких-либо мотивов его поведения.

Крис опустил голову.

— Я знаю, Настя! — виновато сказал он, а я удивилась тому, что Кристиан назвал маму домашним-секретным именем. Это значило, что он входит в круг самых близких и родных людей, несмотря на ненависть отца. Это что-то новенькое. — Я… ошибся. На войне привыкаешь доверять только себе. И боишься подвести тех, кого любишь.

— Подвести можно, только делая что-то идиотское в одиночку, — парировала мама, но в ее глазах уже не было гнева, а только усталая понимающая грусть. — Ладно. Что сделано, то сделано. Теперь думаем, что делать дальше. Пока что вы оба — мои почетные пленники. Никуда не денетесь. Ешьте.

Мы ели. Молча. А снаружи, через открытое в сад окно, доносились голоса.

— … а я тебе говорю, тысячу лет назад они тут не росли! Это гибрид! С явными признаками магической селекции!

— Ори, дорогая, это петуния. Просто петуния. Фиолетовая. Ты тысячу лет в пустоте просидела, у тебя цветовая гамма сбилась.

— У меня ничего не сбилось! А вот у тебя, кажется, сбились приоритеты! Видал бы ты себя, когда Тьерра про торт с карамелью заикнулась!

— Это была стратегическая дипломатия! А ты… ты вон на того пегаса как смотришь! Не смей! Ведьма сказала, они декоративные — чтобы это ни значило!

— Да, я просто посмотреть! Он блестит красиво…

Мама, слушая этот диалог, закрыла глаза и потерла переносицу, будто отгоняя головную боль.

— О, Сенсея! — тепло и слегка вымученно улыбаясь, сказала она. — Две тысячи лет в обед, а уровень диалога как в песочнице. Любовь, она, видимо, действительно слепа, глуха и слегка не в себе.

Я не смогла сдержать ответной улыбки. Атмосфера на кухне, несмотря на все, стала почти мирной. Было тепло, пахло едой, а главные опасности сейчас ругались из-за петуний во дворе.

Именно в этот момент раздался звук тяжелой входной двери. Четкий, твердый шаг, знакомый до мурашек, прогремел в прихожей. Шаг, который не должен был вернуться еще несколько дней.

Все замерли.

— Дорогая, — на пороге кухни появился отец. Его плащ был в пыли, волосы растрепаны ветром, а на лице застыло выражение человека, решившего все мировые проблемы, но забывшего про проблемы домашние. — Что у нас на заднем дворе делают два огромных дракона?

Его взгляд, скользнув по мне и маме, затем он заметил Кристиана.

Секунда на обработку информации. Пауза — густая, как смола. И все мускулы на его лице напряглись, пылающие осознанием глаза, впились в Криса.

— ТЫ⁈ — проревел генерал Харташ и это был не вопрос, а раскат грома, сотрясший фундамент дома.

Кристиан

Громовой рокот, вырвавшийся из груди Горнела Харташа, отозвался во мне знакомой, почти что ностальгической дрожью по спине.

Пятнадцать лет не слышал этого фирменного «ТЫ⁈», от которого у молодых выпускников подкашивались ноги. Что ж, дом, милый дом.

«Прекрасно, — ехидно проворчал в моей голове внутренний голос. — Ты же вернулся с войны, как раз для того, чтобы сесть за кухонный стол человека, который мечтает тебя четвертовать. И для полноты картины, где-то на задворках твоего абсолютно нелогичного сознания теплится мысль о его дочери. Ты явно перегрелся на солнце в той Пустоши, Брэйв!»

Я медленно, демонстративно спокойно, поставил кружку на стол, давая генералу время обработать информацию: его дочь в домашней одежде, жена в халате с лицом «за что мне все это», и я, живой и невредимый, на его кухне, мирно попиваем чаек и беседуем о насущном. Лучшего способа довести Горнела до белого каления, пожалуй, и не придумать. Если бы, конечно, я этого хотел. А я не хотел. Сейчас — точно не хотел.

— Генерал, — кивнул я, сохраняя максимально нейтральную, почти официальную интонацию. — Мы не ждали вас так рано, но я рад вас видеть в добром здравии.

— Я смотрю, тебя война так и не научила в людях разбираться⁈ Добрым здесь и не пахнет, — Горнел шагнул в кухню и пространство вокруг него словно сжалось. Его взгляд метнулся от меня к Тьерре, потом к Насте, а затем снова ко мне, выискивая логику в этом абсурде. — Я вернулся, потому что охранная система оповестила меня о вторжении в мой дом древней, неизвестной магии. Объясняй. Быстро. Пока я не решил, что твоя голова на шпиле будет смотреться лучше, чем на моей кухне.

— Пап, — начала Тьерра, вставая, но Настя мягко положила ей руку на плечо.

— Подожди, малыш, — остановила дочь Верховная Ведьма. — Пусть папочка выпустит пар. Он же всего три дня летал кругами, представляя, как душит наследного принца. Теперь у него есть живая мишень. Это терапевтично.

— Очень смешно, Анастасия, — процедил Горнел, не отрывая от меня глаз. — Терапию я пройду позже. Сейчас — факты. Ты. Жив. Почему я узнаю об этом в последнюю очередь? Почему вместо того, чтобы явиться с повинной, ты подсовываешь какого-то клона, который выставляет мою дочь дурой на экзамене? И, — он с силой ткнул пальцем в сторону окна, за которым Веридор теперь пытался осторожно понюхать декоративного пегаса, а Эория в ужасе хватала его за хвост, — ОТКУДА ДРАКОНЫ⁈

— То есть ты был в курсе, что Кристиан мертв? — скрестив руки на груди, недовольно спросила Настя.

И по лицу генерала я понял, что кто-то только что прокололся и его ждет серьезный разбор полетов.

— Да, папа! — в точности копируя позу матери, подключилась Тьерра. — Сам-то ты ничего не хочешь нам рассказать?

— Я узнал об этом перед самым экзаменом, — немного виновато глядя на жену и дочь, признался генерал. — Но когда он появился в качестве председателя экзаменационной комиссии, решил, что там что-то напутали и не стал поднимать панику, пока все не проверю.

Далее господин генерал поведал нам о том, что его верный друг и крестный Тьерры — Дэмиан Хейнрот как будто случайно прошелся мимо лже-Криса и при помощи своего анимага смог уловить отголоски его силы, которая никак не был связана с моей. А мою магию главный лекарь академии знал, как свои пять пальцев.

И это натолкнуло их на мысль о том, что Кристиан на самом деле не Кристиан и все это время, пока Горнела не было дома, он занимался поисками настоящего меня, потому что официального подтверждения моей смерти, кроме свидетельств моего отряда — не было.

Затем инициативу перехватила Тьерра. Я же по большей части молчал, лишь подтверждая кивками. Говорить много при Горнеле в таком состоянии — все равно что пытаться тушить пожар огненной магией.

«И особенно не стоит смотреть на Тьерру, — дал я себе мысленного подзатыльника. — Не вспоминать, как она лежала на мху, запыхавшаяся, как в ее глазах плескалось то, от чего в груди невольно сжимается сердце. Не думать о том, как ее кожа обжигала ладони через ткань. Горнел разорвет меня на тряпки, если что-то заподозрит. Сначала разорвет, потом задаст вопросы».

Когда рассказ подошел к сегодняшнему дню и нашему бегству из библиотеки, Горнел, наконец, опустился на свободный стул. Он выглядел не столько разгневанным, сколько глубоко, проникновенно уставшим от вселенской глупости, частью которой ему пришлось стать.

— Давайте подведем итог, — сказал он, потирая переносицу. — В моей академии орудует самозванец с твоей внешностью и, вероятно, поддержкой изнутри. Ты, вместо того чтобы прийти ко мне, ушел в подполье, втянул в это мою дочь и теперь у нас во дворе воссоединилась пара древних рептилий, которых тысячу лет назад поссорил жадный до власти колдун. Я ничего не упустил?