Он помолчал, словно собираясь с мыслями, а потом посмотрел на меня так пристально, что мне стало не по себе.

— Я хочу извиниться за ту сцену в зале. Я был… резок. Но я вижу в тебе ту же борьбу. И я могу предложить тебе выход. Способ, после которого тебе больше не придется никому ничего доказывать. Ни отцу, ни этой академии, ни самой себе.

Он выпрямился и его взгляд стал твердым, почти горящим.

— Подумай об этом. Иногда чтобы обрести настоящую силу, нужно отважиться шагнуть туда, куда другим вход заказан.

С этими словами он развернулся и вышел из читального зала, оставив меня в полной тишине, с бушующими внутри чувствами. Его слова отзывались эхом в моей голове, смешиваясь с отвращением от его прикосновения.

Я попыталась снова сосредоточиться на тексте, но буквы плясали перед глазами. И тогда я почувствовала это — легкое, едва уловимое притяжение, исходящее из глубины библиотеки.

Магия, тихая, настойчивая, словно чей-то зов. Она исходила оттуда, из запретного крыла, куда студентам доступ был строго воспрещен.

Меня будто потянуло невидимой нитью. Я медленно встала, собрав свои вещи почти на автомате, и пошла на этот зов, забыв и о докладе, и о странной встрече, и обо всем на свете.

Оставалось только любопытство и таинственная сила, манившая меня в самую глубину библиотечных тайн.

Кристиан

Вечер в квартире Лукаса Андервальда пах магией, тайными заговорами и дорогим вином. Я сидел на потертом диване, слушая, как мой бывший однокурсник, а ныне — профессор ментальных защит, смакует каждую деталь моего собственного кошмара.

— … и представляешь, этот щеголь, с твоей физиономией, вещает с трибуны:

«Постарайтесь не сдохнуть!»

Лукас отхлебнул вина, и его глаза блеснули чистейшим, неразбавленным злорадством.

— Даже мне захотелось прописать тебе промеж глаз, — изрядно охмелев, признался друг. — Как Горнел сдержался, чтобы не разорвать тебя прямо там на части, ума не приложу.

— Ты думаешь, я в прошлый раз не понял, что моя жизнь теперь висит на волоске из-за какого-то там неопознанного криворога? — я потер лицо руками. — Я пятнадцать лет отбивался от нечисти на границах, чтобы вернуться и узнать, что мое лицо, имя и, судя по всему, врожденное право на хамство, присвоил какой-то недоносок!

— Не «какой-то», — поправил Лукас, вытягивая ноги на журнальный столик. — А недоносок, обладающей универсальной магией и уникальным даром хамелеона. Уверен в себе, как дракон в своем золоте. Преподавать вздумал. Смотрит на студенток так, будто оценивает коллекционное вино. Твоя Тьерра, кстати, в первых рядах оцениваемых — он не успокоился и сегодня завалил ее на простейшем упражнении.

Что-то острое и горячее кольнуло меня под ребра. Слова сливались в одну ядовитую смесь.

Моя Тьерра? С каких это пор? С тех, что пятнадцать лет назад я уезжал, а она, пятилетняя, кричала мне вслед, чтобы я обязательно привез ей перо феникса? Да, сестра присылала портреты. Да, я видел, как из гадкого утенка она превращалась… во что-то невероятное. Но это не давало мне никаких прав.

— Он занял мое место, — тихо сказал я, глядя на потолок, где паутина висела изящным готическим узором. — Мое имя, мой статус, мое… возможное будущее. Значит, будет логично, если я займу его.

Лукас поднял бровь.

— Ты хочешь выдать себя за самозванца, выдающего себя за тебя? — уточнил он. — У меня закружилась голова. Объясни проще.

— Он думает, что я мертв. Взрыв, портал, Пустошь — идеальная легенда о гибели. Пусть так и думает. Чем дольше, тем лучше. А я появлюсь здесь, в академии, и сам стану мастером перевоплощений.

— Яснее не стало…

— Я стану им, тоже буду преподавать. В конце концов, он же не торчит в академии круглыми сутками.

Он хитро прищурился.

— Только смотри, не попадись на глаза «самому себе». Два Кристиана Брэйва в одном помещении — это даже для нашей академии перебор.

— Само собой, — удовлетворенно кивнул я. — И мне нужен преподавательский камзол. Как хорошо, что для преподавателей тоже есть одинаковая униформа.

— Сделаем! — отсалютовал мне бокалом Лукас и допил залпом содержимое.

«Блестяще, — подумал я. — Кем я только не был, отправляясь в разведку, но вот играть самого себя мне, конечно, еще не приходилось».

Этим же вечером я отправился в академию, предварительно выяснив, через Лукаса, что лже-Крис покинул стены моей альма-матер.

Ноги сами повели меня в тренировочный зал, когда тот же самый Андервальд по-дружески случайно сообщил о том, что Тьерра сейчас штурмует стены академии изнутри.

Наложив на себя заклинание невидимости, я стоял в дверном проеме и наблюдал за ней. Она создавала магические шары и сама же отбивала их.

Видел, как она, вся взъерошенная и сияющая странной внутренней победой, столкнулась с этой группой старшекурсников. Видел, как к ней подошел Грег Симонс.

Благо, я успел изучить нескольких ключевых фигур из нынешних студентов.

«Отличная работа, Кристиан. Ты выжил в Пустоши, чтобы ревновать двадцатилетнюю девчонку, которая выросла без тебя, к какому-то ухоженному щенку с безупречной улыбкой».

Я снял с себя полог невидимости и вышел из тени.

— У студентки Харташ индивидуальный курс тренировок, студент Симонс, — сказал я, подходя и похлопывая парня по плечу так, чтобы это выглядело дружески, но прозвучало как окончательный вердикт. — И твоя помощь ей вряд ли потребуется.

Старшекурсники замерли, вытянувшись. Правильно. Хоть какая-то польза от этого дурацкого титула. Но ее взгляд — ее взгляд был другим.

В нем вспыхнул знакомый огонь, та самая дерзкая искра, которую я помнил в ее отце, а потом и в ней самой, когда она в пять лет пыталась «атаковать» меня деревянным кинжалом. Она собралась возразить. Я это видел по напряжению в уголках ее пухлых губ.

«Твою мать, Крис! — дал я себе мысленный подзатыльник. — О чем, дрыш тебя раздери, ты думаешь?»

Но потом она посмотрела мне прямо в глаза. И я не смог сдержаться. Видя ее — уставшую, помятую, но непобежденную — я позволил своему железному фасаду дать крошечную трещину. Всего на мгновение. Пусть в моих глазах мелькнет признание. Гордость. Тепло.

Она замерла. Слова застряли у нее на губах. И это маленькое замешательство, эта потерянность тронули меня сильнее, чем любая ее ярость.

— Я сама решу, когда и с кем мне тренироваться, — выдавила она, но ее голос дрогнул, выдав неуверенность. — Тем более, что вы, господин наследный прЫнц, сами мне рекомендовали не вылази́ть из тренировочного зала.

ПрЫнц.

Она нарочно исказила слово, вонзив в него свое презрение, как клинок. Боже, как она выросла. Как прекрасно научилась драться.

— Рекомендовал, — согласился я, и уголок моих губ дрогнул в едва заметной улыбке. Этот блик тепла в ее глазах. Он таял, как весенний лед, обнажая что-то уязвимое и живое.

Я обошел Грега, который все еще стоял, сбитый с толку, и встал у нее за спиной. Ближе, чем следовало бы. Ближе, чем позволяли приличия.

Мои руки сами потянулись к ее плечам. Через тонкую ткань тренировочной формы я почувствовал жар ее кожи, напряжение мышц, готовых к отпору. Но она не дернулась. Не отпрянула.

Я наклонился к ее уху, и мое дыхание коснулось оголенной шеи, где пульсировала жилка. Она вздрогнула. Легкая, почти невидимая дрожь побежала по ее телу, и мои ладони на ее плечах уловили ее.

— Но впредь ты будешь отсюда не вылазить под моим чутким присмотром, — прошептал я.

Я слегка сжал ее плечи. Не чтобы удержать или причинить боль. А чтобы… ощутить. Чтобы передать через это прикосновение то, чего не мог сказать словами:

«Я здесь. Я рядом. Не сдавайся!»

И тогда это случилось. Ток. Не иллюзия, не игра воображения. Легкий, живой разряд, пробежавший от точек соприкосновения моих ладоней с ее телом — вверх, по моим рукам, и вниз, к ее спине.

Теплый, будоражащий, полный тихой силы. Это была не ее магия и не моя. Это было что-то другое. Редкое и забытое. Искра, высеченная в точке пересечения двух одиноких дорог.