Я даже сформулировал следующий вопрос, но в этот момент различил справа серо-красный массив магазина, о котором говорил Виктор.

Приехали.

— Спасибо большое, — мы пожали друг другу руки. — И тебе, и Нестору Петровичу тоже, передай, пожалуйста. Выручили, даже не можете представить как.

Когда зеленый Хендай уехал в обратном направлении, я подтянул лямки рюкзака, похлопал себя по карманам, оглянулся по сторонам, вздохнул, и пошел по тропинке вдоль шоссе. И чувствовал я себя одиноким пилигримом на пути к чему-то древнему, таинственному, и уж совершенно точно — судьбоносному.

ave Deus, morituri te salutant

Когда старенький бордовый Лэнд Крузер Виктора завернул на небольшую площадку перед церковью, еще было светло, но мне казалось, что прошло полвека. Я внезапно обнаружил, что без Инстаграма, Телеграма, и даже без айбукса в моем смартфоне, ожидание, да еще довольно нервное, превращалось в пытку. С временем делалось что-то немыслимое: я сверялся с часами каждые пару минут, и все равно не мог поверить, что время специально не замедлилось, только бы свести меня с ума.

Виктор меня сразу увидел, но, прежде чем подать знак, развернулся. Я заметил Спайка, который таращился на меня с заднего сидения автомобиля — английский спаниель черно-белого окраса, как обычно, был сама любознательность.

— Ну привет, забирайся, — кивнул мне Виктор, когда я открыл переднюю дверь. Я встал на подножку и поднялся в кабину, пожал протянутую руку Виктора, вздрогнул, когда радостно залаял Спайк — видимо, узнал меня.

Виктор не изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз — бодрый, плотного телосложения, выглядит слегка даже угрожающе в своем черном военном свитере и брюках защитного цвета, но с неизменной улыбкой на лице, которую можно было бы назвать легкомысленной — это если вы плохо знали Виктора. Я знал Виктора довольно хорошо: улыбка на его лице была не от легкомысленности, а от любви к жизни.

А вот я, наверное, изменился — Виктор не подал виду, но тут и комментировать не нужно было: на моем лице, скорее всего, застыло страдальческое выражение лица, как будто меня только что выпустили из плена, в котором то и дело нещадно пытали — надо думать, отказом от вай-фая, крафтового сидра, и нетфликса по пятницам и субботам. Кроме того из-за тупой меланхолии, которая мешала делать что-то для своего здоровья и счастья, я в последнее время разленился, поднабрал лишнего веса и совсем забросил спорт. Дурацкое чувство, когда не хочется лишний раз шевелиться — не знаю, было ли это чем-то вроде депрессии, или просто так бывает, когда жизнь поворачивается к тебе не тем местом. Оно преследовало меня чуть ли не каждый день после смерти родителей. Не хочется ныть, но что тут скажешь — ведь так и было.

Я знал, Виктор меня не осуждал — только хотел помочь. Но как-то раньше не было возможности.

— Так, ну я вижу, что ты жив и здоров, — провозгласил Виктор, когда мы вырулили на дорогу. — Это уже отличный результат.

— Жив, — согласился я, глубоко вздохнул и покачал головой, всем своим видом отрицая второе утверждение.

— Да ладно тебе, Антош, в жизни и такое полезно проходить. Прорвемся!

— Ох, Виктор, без тебя вообще не знаю, что бы делал. Мы к тебе сейчас на дачу?

— Почти, — подмигнул Виктор. — Не на ту, где ты бывал. На другую.

— У тебя их две? Ого, ты не рассказывал!

— О моей второй, хм, “даче”, я мало кому рассказываю. Вот Спайк там бывал пару раз, да, Спайк? — спаниель, услышав свою кличку, просунул морду между подлокотниками, и я, дотянувшись до него левой рукой, потрепал его за ухом.

— Далеко это?

— Да не, за Рязанью, — сказал Виктор. Спайк подал голос, подтверждая, что все именно так и есть.

Ехали бодро. Я решил, что мою беду мы обсудить еще успеем, поэтому, аккуратно уточнив, не слишком ли я нарушал планы Виктора (“какие планы, Антош, я в сорок отправился на пенсию, и с тех пор у меня никаких планов”), попросил того рассказать о последних новостях. Так, в разговорах о флоре и фауне подрязанских лесов (“не хуже Шатурских”), охоте на волков (“пока все по домам сидели, они расплодились, да и осмелели, начали из лесу в деревни выходить”, верном лэнд-крузере (“только масло меняю, подвеска — золото, не убить ничем”), охотничьем потенциале Спайка (“он раньше с уткой вообще не понимал, что делать, а теперь — ничего, стрелянную ищет, нюх хороший”) и физической активности (“однажды просто понял — спортом занимаюсь каждый день, и по-другому никак”) мы скоротали время, пока в какой-то момент Виктор не притормозил и не свернул с дороги в самое обычное поле.

Я удивился.

— Ээ, нам точно сюда? Кажется, тут нет дороги.

— Дорога тут есть, — подмигнул Виктор, хотя то, как нас трясло, говорило об обратном, — просто ее не каждый найдет.

Метрах в пятистах виднелась лесная полоса — на нее мы и взяли курс. Когда пересекли половину пути, дорога как будто стала ровнее, и я понял, что вижу перед собой еле заметную колею, а в лесу перед нами обозначился просвет — пожарная тропа.

На нее мы и свернули.

— Виктор, мне кажется, или мы под кирпич сейчас заехали? — нахмурился я. — И там еще какой-то страшный знак был.

— А? Что? Какой знак? — наигранно удивился Виктор.

— Такой, знаешь, на нем еще написано слово “опасность”.

— Аа, этот. Никогда не обращал на него внимание, — ухмыльнулся он.

— Однако! — любопытно же, куда это мы ехали!

— Сейчас все увидишь, — прочитал мои мысли Виктор.

Мы неторопливо пробирались по узкой пожарной тропе — места выглядели абсолютно дикими, но теперь я заметил, что тропа была хорошо утрамбована, и за ней явно приглядывали для того, чтобы по ней можно было проезжать.

Еще через пару минут мы проехали что-то, напоминающее блокпост (шлагбаум поднят, обе смотровые будки по бокам пусты, но с виду вполне презентабельны), лес с обеих сторон поредел, и я увидел аккуратные жилые домики. Небольшие, частоколов почти нигде нет, но совершенно очевидно, что это были дачные участки. Часть домов выглядели заброшенными, но так, будто за ними все равно ухаживали — окна забиты, плотный ряд сосен и молодых елей вокруг, но двери на местах, крыши не покосились. В других же домах явно жили люди, на паре участков я даже заметил автомобили.

Я продолжал с интересом наблюдать, крутя головой во все стороны. Миновали еще одну заброшку — такую же ухоженную и аккуратную, как и предыдущие — и следом за ней справа открылся вид на совершенно сказочного вида избушку, точно выросшую посреди соснового леса — только небольшая поляна перед ней, чтобы можно было подъехать на автомобиле.

К ней мы и повернули.

Изба была небольшой, простой, но крепкой и стильной на вид, из добротно сколоченных бревен, с двухскатной крышей и колоритной трубой дымохода сверху.

— Вот мы и на месте, — довольно улыбнулся Виктор, когда мы заехали на поляну перед избой и остановились метрах в пятнадцати от крыльца — участок у него явно был немаленький.

— Вот это местечко!

Я вышел из машины, сделал пару шагов, озираясь по сторонам. Я будто попал в другое измерение — так бывает, когда человек, привыкший к городской обстановке и суете попадает на природу, в гораздо более естественную для него (на удивление!) среду обитания. Первое, что ошеломило, когда Виктор заглушил двигатель автомобиля — тишина. Конечно, на самом деле там не было тихо — ветер шелестел ветками сосен, какие-то птицы перекрикивались друг с другом с трех разных сторон, где-то вдалеке как-будто кто-то колол топором дрова. Но все эти звуки не сливались в единое ревущее мессиво, как это происходит в городе: гул от шоссе, которое в Москве всегда где-то неподалеку, и шум от тысяч разных электронных устройств не дают нам сделать ни единого вдоха в тишине, и, конечно, только подкармливают постоянный стресс, от которого мучается любой горожанин.

Тут все было иначе: если прислушаться — звуков было много, но каждый из них был уникален, целен, и отделен от другого, и я понял, почему: у них у всех было начало и был конец, их разделяло, и придавало им свою уникальную изящную форму то, чего в городе не существовало в принципе.