границы

Облако закрыло луну, стало темнее. Посмотрел вверх, но не понял, надолго ли не будет луны. Ветра вроде не было. Решил воспользоваться этим и сделать еще один привал — ну как привал, просто что-то перекусить и дать телу минутный отдых от ноши за спиной. Прислонил рюкзак к дереву, сел рядом сам. Фонарь не выключал — просто положил на землю рядом. Глотнул воды. Есть совсем не хотелось, спать тоже — странно, что я волновался по поводу еды. Какая тут еда, когда надо просто идти вперед.

Через несколько минут встал и пошел дальше. В целом состояние стало немного стабильнее, уже не волновался, но и шел медленнее. Минут через тридцать пришла боль — позже, чем я ждал, но зато сильнее и не в плечах, как я боялся, а в ногах. Тоже резко. Я аж ахнул — икроножные мышцы начало сводить так, что я чуть не свалился. Сбросил рюкзак, начал растирать ладонями ноги — у меня не было совершенно никаких знаний на эту тему, и я понятия не имел, помогает это или нет, но почему-то это казалось правильным. Не помогло, разумеется. Вытащил из рюкзака какую-то кофту, которая лежала наверху, постелил, сел на нее. Вытянул ноги.

Просидел так минуты три, встал с надеждой, что станет получше — нет, не стало. Убрал кофту, взял рюкзак — делать нечего, надо идти через боль.

Была и другая причина, по которой я не стал рассиживаться дольше — меня начало клонить ко сну.

Упрямо вышагивая на уже с трудом гнущихся ногах — пришла еще непривычная, тянущая боль под коленками — я подсчитывал, сколько прошел. На часах — едва перевалило за полночь. Двадцать километров? По три-четыре за час? Наверное, это в лучшем случае.

И в этот момент я понял, что переоценил свои силы. То есть как переоценил — я знал, что будет тяжело, но думал, что мне нужно будет просто прорываться, и все будет в порядке. Так сказать, на мотивации. Что я буду уставшим, и просто придется время от времени делать привалы, чтобы восстановить силы. И что утром, наверное, будет сложно.

На деле же оказалось, что уже в полночь у меня начали отказывать ноги. Хорошо, не отказывать, но болеть так, что я сомневался, что протяну еще хотя бы час. Хуже — я не знал, что с этим делать, это не лечилось привалами и пятиминутными разминками. Я брел дальше, в полной уверенности, что сейчас — вот-вот — станет еще хуже, и тогда я уже больше никуда не уйду. Привалы делать становилось страшно — клонило в сон, и я начал бояться, что если устроюсь слишком удобно, то мне начнет казаться, что поспать минуток пятнадцать было бы отличной идеей. Спального мешка у меня, разумеется, не было, а разводить тут огонь было вряд ли хорошей затеей — по моим расчетом я был уже в приграничной зоне, и моей главной задачей было не привлекать внимания.

Делать было нечего, шел дальше. Вопреки логике старался, наоборот, ускорить шаг — местность позволяла, лес снова поредел, а снега не стало больше. Луна вернулась, потом снова пропала. Пару раз показалось, что где-то далеко послышался то ли лай, то ли вой, но мне было сейчас настолько плевать на волков, кабанов, лосей, или какие там еще могут быть страшные дикие звери, что я даже не придал этому никакого значения.

Просто шел вперед. Сверился с компасом. Продолжил идти.

Пришла мысль, что хорошо, что плюсовая температура. Я бы замерз, у меня бы замерзли пальцы. Выронил бы фонарь. Поднимать бы не стал.

Достал воды, допил, бутылку просто бросил рядом — чтобы убрать в рюкзак и застегнуть его, нужны были силы. Сил не было. О неправомерности и неэтичности столь дерзкого поступка — загрязнение природы, как-никак — не думалось. Был уверен, что еще чуть-чуть — и сдохну прямо тут. Какая уж там природа.

Шел дальше.

Фонарь замигал и потух. Батарейки в рюкзаке — где-то. Мне даже в голову не пришло, что их можно найти и заменить.

Убрал фонарь в карман. Достал компас, удивился тому, что различил стрелку.

Пошел дальше.

Вспомнил, что со сном помогает бороться еда. Пообещал себе, что не буду садиться на землю, и поем стоя. Достал из рюкзака сухпаек с грозной надписью «Армия России» и звездой на темно-зеленом фоне, разорвал упаковку, вытащил галеты, упаковку какой-то тушенки и еще чего-то, по вкусу — как кабачковая икра. Съел — было очень вкусно. Почему я раньше этого не сделал? Запил водой, остатки убрал в рюкзак.

Пошел дальше. Снова посмотрел на компас. Продолжил идти.

В какой-то момент понял, что вокруг все было белым. Идти было легко, я как-будто и забыл, что у меня болели ноги. Но почему все белое?

Белое безмолвие — вспомнились слова… Как ее звали? Ту девушку, с красивым низким голосом? Зря я с ней не остался. Зря. Такие редко встречаются.

Белое. Все белое. Север.

Я остановился. В голове как-будто чуть-чуть прояснилось. Посмотрел вокруг — было светло. Пошел снег.

Светло.

Было утро.

Где я был?

Быстрее, быстрее. Достал карту. Прикинул, сколько я был в пути. Прикинул расстояние.

Убрал карту.

Почему-то стало легче: боль теперь была не в ногах, она была везде, равномерно распределенная по всему телу, и поэтому мне не приходилось больше о ней думать.

Странно.

Я захотел кричать. Так было больно. Кричать, кричать, а потом просто лечь на снег. Потому что вокруг все было белым, снег, продолжал идти, и даже воздух стал белым. Лечь на снег, просто уткнуться в него лицом. Станет легче.

Вспомнил Виктора. Спайка тоже. Пообещал ведь, что мы еще встретимся, Улыбнулся. Да, хотел бы я с ними встретиться! Очень. Настоящий Человек. Побольше бы таких. Начал представлять, как сядем с ним пить чай — горячий чай, с чем-нибудь сладким, а Спайк рядом будет сидеть, хвостом вилять. И Виктор мне расскажет тогда про отца — как они познакомились, где работали вместе. Какие-нибудь байки про старые-добрые времена.

Их не хватает сейчас очень. Времен.

Времени.

Неожиданно мне в лицо — прямо в лицо! — ударило ветром. Я не понял сначала, не разобрал, в чем дело, и откуда этот страшный гул? Я посмотрел на небо — в небе был вертолет. Подумал было, что это меня искали — но нет, он вообще никого не искал, он — падал, и падал быстро. Я встал на колени, закрыл лицо руками — и сквозь пальцы наблюдал, как он ударился о землю, и как он загорелся, и как все пять лопастей несущего винта продолжали крутиться, пока их тоже не объяло пламя. И мне показалось, что там, внутри кабины, я видел, как в мою сторону протягивали руки до боли знакомые мне люди.

Я замотал головой, ударил себя ладонью по щеке. По правой, по левой. Зачерпнул руками снега, погрузил лицо в ладони.

Наваждение прошло. Я встал. Продолжил идти.

В какой-то момент я понял, что просто не готов останавливаться. Мне было безразлично, что у меня что-то болело и что мне было очень тяжело. Мозг перестал сопротивляться и намекать на то, что мне нужно отдохнуть. Мозг принял новые правила игры, и встал на мою сторону. Вперед.

Я сделал еще один короткий привал и доел все, что было в открытом сухпайки. Вода закончилась. Я пошел дальше.

К полудню я вышел к дороге.

Сверился с картой.

Я был по ту сторону.

Я улыбался. Я прошел. Мне показалось, что я готов идти дальше, идти, сколько потребуется, да хоть и дальше, до границы с Швецией. Сколько потребуется.

И когда я уже, незаметно для себя, начал забываться в этом экстазе ликования, ноги мои подкосились, и я рухнул оземь, лицом в придорожный снег.

Очнулся я от того, что кто-то лил воду мне на лицо и бил по щекам. Я лежал на спине, рюкзак рядом, а надо мной склонилась фигура в сером полушубке и пыталась спросить у меня, кто я и что со мной случилось.

Выяснилось, что пролежал на дороге я не больше получала — и да, меня просто вырубило. Мужчина же оказался дальнобойщиком и возвращался пустым из России на своем тягаче Вольво ЭфЭйч и едва ли не проехал мимо, но в последний момент увидел лежавшего на обочине человека в бежевой куртке, выглядывавшей из-под черного рюкзака.