— Прорвусь, — пообещал я Олегу.

И, махнув рукой в сторону остальных, легкой трусцой побежал вверх по дороге. Если ребята… да какой если, совершенно точно они провожали меня взглядом, они могли видеть, как на изгибе дороги, метрах в четырехстах от них, я свернул налево, в негустой пролесок, который потом, километра через полтора, перейдет в лес, посреди которого проведена условная черта, отделяющая два государства.

Минут через десять я перешел на шаг — во мне было столько адреналина, что сначала казалось, будто я даже не запыхался. Вытащил компас, очень условно сверился с направлением — я помнил, где мы, и понимал, в какую сторону нужно было идти. Главным сейчас все равно было не выйти в какую-то конкретную точку — главным было уйти как можно дальше, пока…

Там, пока Сева все еще сидел в машине, я все понял. Олег, наверное, тоже о чем-то начал догадываться, и поэтому не стал требовать от меня больше объяснений. Дело в том, что варианта могло быть только два: либо Сева каким-то волшебным образом сумел в Мурманске убедить отца, что он меня потерял, и где я — совершенно никакого представления не имел, либо… ему пришлось меня сдать, и в точности указать, где меня можно найти.

Естественно, именно так он и сделал. Да и выбора у него, на самом деле, не было — обман бы вскрылся очень быстро.

Я не знаю, поверил ли Сева мне, и хотел ли дать мне шанс из уважения к Главному Разведывательному Управлению Российской Федерации, или же в нем проснулось какое-то человеческое чувство, которое подсказало ему, что даже если правда была на моей стороне, то в столкновении с адской машиной, во главе которой — теперь уже в этом не было сомнений — стоял его отец, у меня не было никаких шансов.

Так или иначе, он решил мне шанс подарить, и сделал это единственным способом, который был ему доступен: дал мне понять, что за мной, следом за их Крузаком, очень скоро приедут. И дал шанс себе — дал шанс честно ответить своему отцу, что, когда он приехал, меня тут уже не было, и куда я делся — он понятия не имел. Остальные ребята не обязаны говорить вообще ничего: проводить опросы — задача полиции, которой не будет, да и дела-то заведенного на меня нет никакого. С них спросу не будет. А с Севы — будет, как с почти своего.

Точнее, был бы.

Потому что Сева так и не вышел из машины до тех пор, пока я не скрылся, а я облегчил ему задачу, быстро сообразив, что на самом деле произошло.

Я шел вперед — это было легко, снег был весенний, подтаявший, и только иногда устраивал мне подлянки, скрывая корни деревьев, но почти меня не замедлял. Где-то через час — уже начинало смеркаться — мне все еще чудилось, будто я слышу сирены, но это, конечно, было игрой воображения: никакие сирены им не нужны были, чтобы приехать за мной в эту глушь. Как только я сумел себя в этом убедить, мне начал чудиться лай собак — ведь в фильмах обычно погоня по лесу ведется с собаками, которые сначала изо всех сил лают и рвут поводок, а потом, уже видя силуэт беглеца, срываются и бегут свой финальный спринт. Шансов против собак у меня, конечно, не было никаких, но и собак было бы довольно странно сейчас ожидать: вряд ли на мою поимку отрядили сразу же отряд кинологов с овчарками, обученными брать след на снегу в темноте.

В первый раз я остановился, чтобы перевести дух и прийти в себя, часа через полтора. Я бы и дальше шел, но как-то совсем внезапно почувствовал, что плечи мои больше не выдерживают — лямки рюкзака будто начали прожигать их насквозь. Я тут же присел, сбросил рюкзак, поводил плечами, и только тогда понял, что не застегнул нижний ремень рюкзака, чтобы перенести часть веса на пояс. Выпрямился, вздохнул, покрутил руками, чтобы размять плечи. Повертелся вокруг — никого. Лес немного погустел, но все еще не был похож на дикую глушь, где можно потеряться. Чувство такое, будто километр в одну сторону или пятьсот метров в другую — и выйдешь либо к поселку, либо к какому-нибудь шоссе. Сейчас это напрягало: у меня была установка уйти как можно дальше от цивилизации, которая была угрозой, и я почувствовал, будто все еще у всех на виду.

Было, однако, тихо. Сколько я прошел? Вряд ли больше семи или восьми километров, хоть и маршировал напролом. Вздохнул. Сейчас будет одновременно тяжелее — смеркалось, придется идти медленнее, да и лес, наверное, все же погустеет, и полегче — на этот раз не забуду застегнуть ремень рюкзака на поясе.

Убедившись, что все спокойно, сел на землю, обхватил колени руками. Вытянул сначала одну, потом другую ногу. Набрал побольше воздухе в легкие — воздух тут был, конечно, свежайший, — такое чувство, что не нужно было ни пить, ни есть, чтобы восстановить силы, достаточно было только пару раз хорошо вздохнуть.

Кстати, вода. Расстегнул немного молнию рюкзака, просунул руку, вытащил бутылку, которую дал мне Олег. Сделал несколько глотков. Давно я не пил такую вкусную воду.

Пора. Прошло от силы пара минут, а мне уже казалось, что я потерял непозволительно много времени. И еще — что я начал замечать, как потемнело с тех пор, как я остановился.

Надо идти дальше.

Встал, отряхнулся, убрал воду. Еще раз поблагодарил небо и тех, кто меня мог слышать (но вообще надеялся, меня почти никто не мог в тот момент слышать) за то, что сейчас была плюсовая температура — иначе я бы уже замерз. Закинул рюкзак за спину, подтянул поясной ремень и застегнул его. Сделал пару шагов вперед — веса на плечах как будто вообще не было. Красота.

Сверил направление по компасу и продолжил идти.

Одна из любопытных вещей, которые понимаешь, только когда сам маршируешь по лесу напрямую, это то, как неудобно человеку идти не по заранее проложенной тропе. Мы настолько привыкли к цивилизации, что мозг вначале просто не воспринимает, что так можно — просто идти сквозь заросли и через овраги, куда глаза глядят. Кажется, что это неправильно, и что нужно срочно отыскать дорогу, а иначе ничего не выйдет. Кроме того, не получалось идти быстро — когда лес был совсем редкий, я шел уверенным, быстрым шагом, а сейчас, когда он немного уплотнился, я едва ли делал больше двух или двух с половиной километров в час.

А еще я знал, что никакой дороги тут не будет, и что единственный способ выжить — просто идти.

Полностью стемнело еще через час. Надо сказать, что было не так плохо, как я боялся — лунный свет отражался от снега, а снега было по-прежнему ровно столько, чтобы освещать дорогу и не затруднять продвижение вперед. Включил фонарик. Все мысли были только о том, чтобы не останавливаться — я все еще на российской стороне, и это меня подгоняло — если что-то будет не так, если не смогу идти, если застряну, если остановлюсь, то даже если меня кто-то и спасет — вернуться я смогу только в цепкие лапы спецслужб. Единственный выход — пройти еще много километров вперед.

В какой-то момент появился страх, что собьюсь с пути и начну ходить кругами или, чего доброго, просто вернусь обратно. Несколько раз выходил на прогалины, и меня бросало в жар от того, что вот сейчас пересеку ее, а за ней — дома и дорога, по которой я убегал. Маниакально сверяюсь с компасом, гораздо чаще, чем нужно — каждый раз, когда обхожу овраг или даже слишком плотные группы деревьев, потому что кажется, что сам я в темноте точно поверну не туда.

Только начинаю думать о том, что не устаю, как сбивается дыхание. Останавливаюсь, поправляю лямки рюкзака — как-будто показалось, могу же легко идти дальше. Но сердце стучит. Иду, начинаю искать в голове причину — ну конечно, все дело в волнении. Сам себя накручиваю, боюсь пойти обратно. Тут же пришла мысль, что если бы я пошел обратно — компасу как-будто уже не доверяю! — то увидел бы собственные следы. Немного успокоился, но начал думать о том, что по следам меня можно легко вычислить и догнать. Снег неглубокий, надо приглядываться, и все же.

Странно, но я думал, что вот буду так брести через лес, и главным моим страхом будут дикие звери, особенно волки. Ничего подобного. Пару раз слышал какие-то шорохи, лучом фонаря выхватил даже, кажется, лисицу — но не думал об этом совершенно, был полностью поглощен страхом сбиться с дороги. Сверялся с картой, хотя это мне сейчас давало очень мало — по карте тут был лес, мать вашу, и карта мне могла дать только одну подсказку — тебе, Антон, вперед идти надо, вон туда, да. Еще долго-долго-долго вперед.