— “Умирающий свет” Джорджа Мартина? — с широкой улыбкой на губах посмотрела на меня Даша.

Не может быть, неужели она…

— Да! — я почти потерял дар речи. — Ты читала?! — конечно читала, идиот, она узнала роман по одному обрывку цитаты.

— Ну конечно, я люблю раннего Мартина.

Когда, наконец, ко мне вернулась способность говорить, я продолжил методично заваливать Дашу вопросами и, не отрывая от нее взгляда, погружался в невероятно уютную атмосферу, которую создавал ее теплый, довольно низкий, и при этом твердый, голос и методичная интонация.

И я вдруг осознал, что не хочется мне ничего больше, чем вот так сидеть и слушать Дашу, сначала украдкой, а потом уже смелее заглядывая в ее темно-зеленые глаза. И мне без разницы, где это будет происходить: где-то посреди Карелии в салоне “боевого” Патрола, в кофейне с приглушенным светом и стенами из красного кирпича, или в чьей-то спальне. И еще…

— Ребят, через полтора часа уже на месте будем.

Голос Олега вырвал меня из томительных мечтаний на тему счастья и позволил прежним размышлениям о реальности и моем будущем вернуться в мой мир и лавиной смыть все пронзительные и приятные эмоции, которые вдруг откуда-то во мне взялись.

Вернись, Антон. Твой мир рушится на части, а ты заслушался первую же девушку, которая правильно выговаривает слово “этнолингвистический”, слегка протягивая звук “о” и смягчая “ч”, которое почти смешивается с таким же мягким, податливым “с”.

Твоя жизнь — самый страшный кошмар и хаос. Вашим путям не сойтись ни в этой, ни в следующей жизни — ибо хаоса тебе хватит на обе.

Но ведь сошлись — упрямо не соглашалась оптимистичная часть меня.

Чертов придурок. Твоя выживаемость с такой впечатляющей способностью отвлекаться на юных созданий с красивым голосом и трудновыговариваемым оконченным факультетом будет под большим вопросом.

А ведь была еще Франция и буква “Н” в блокноте…

Приехали уже затемно.

Кто-то из местных нас даже встречал — нас ждали. Поинтересовались, почему только одна машина. Разговаривала Даша. Хотел бы я хоть что-то рассказать про место, в котором мы оказались, но меня в тот момент интересовали совсем другие вещи. Мы что-то ели, где-то гуляли, с кем-то разговаривали. Как только появилась возможность удалиться в спальню на боковую — я ей воспользовался.

Утром нас никто не будил — все выспались, и я почувствовал себя гораздо лучше, чем накануне, воспоминания о котором сейчас были подернуты легкой дымкой недоверия и неуверенности. Мне же все не приснилось? И это быстрое решение не ехать в Мурманск, и эта затянутая дорога, и эти разговоры с Дашей?…

Мы увиделись на завтраке, перекинулись только парой слов — Даша в основном общалась с местными — и потом, когда снова загружались в машину. Выехали в обед.

Даша сначала смотрела в окно, потом обсуждала маршрут с Олегом.

— А ты чего там молчишь? — она обернулась ко мне.

Я тут же улыбнулся — меланхолию как рукой сняло.

— Да… Просто наслаждаюсь тишиной и дорогой.

Даша кивнула.

— Я тебя поддерживаю. После Москвы вообще нужно приезжать в такие места и соблюдать обет молчания хотя бы дня три-четыре, чтобы голова начала нормально работать. Замечал, наверное, что наш мозг, когда очень много информации и всякой дурацкой работы, переходит в реактивную стадию — реактивную не в смысле быструю, а в смысле — реакции на входящие раздражители?

— Ну, кажется, я примерно понимаю, о чем ты…

— Вот-вот, когда вокруг очень много информации и шума мы просто привыкаем к тому, что достаточно только реагировать на то, что в нас прилетает. И только когда ты физически уехал из такой обстановки, ты начинаешь возвращаться к нормальному, естественному, настоящему режиму — режиму создавания, творческому режиму, когда ты не ждешь, на что бы еще отреагировать, а начинаешь сам генерировать идеи.

Мне мысль понравилась. Так все и было — когда слишком внимательно слушаешь шумный город, он заглушает твой творческий потенциал.

— Я читал как-то про Стива Джобса, — сказал я, — что он раз в год всегда ездил на несколько недель в отпуск в Киото, и там просто занимался медленными прогулками в размышлениях и созерцании.

—Ага, да, отличный пример! Еще всегда можно вспомнить наших писателей и поэтов, которые писали свои произведения в ссылках.

Остаток пути снова пролетел незаметно — как только я погружался в диалог с Дашей, время переставало существовать, и мне хотелось, чтобы дорога не заканчивалась. Мне было хорошо, как бывает хорошо, когда ты сидишь с друзьями на улице за столом за полночь со светом от луны да несколько тусклых светильников, вам становится зябко, но вы не хотите расходиться — разговор льется рекой, перетекая из одной темы в другую, и за репликами каждого из вас обязательно следуют взрывы дружеского смеха — вы как будто узнаете друг друга в первый раз, так это захватывающе! — и в какой-то момент кто-то из вас, самый заботливый, встает и через минуты возвращается с охапкой пледов. И вот плед едва коснулся плечей, а по телу уже разливается приятное тепло, и ты понимаешь, что теперь тебе точно никуда не нужно уходить — вы сможете просидеть так хоть до самого утра, и так хорошо вам не будет уже никогда, поэтому уходить нельзя, нельзя ни в коем случае…

— Приехали, — голос Олега вырвал меня из полусна-полувидения.

Я вышел на улицу и понял две вещи. Первое — у меня действительно было ощущение, будто что-от хорошее в моей жизни только что произошло в последний раз.

Второе — то, как Даша и странные, возвышенные, блаженные чувства от разговора с ней и по отношению к ней, появились совершенно внезапно и в самый, казалось бы, непредвиденный момент, служило доказательством обратного. Это — или не это, но столь же сильное — обязательно повторится.

Нам накрыли стол на втором этаже. Пока поднимались, Даша перекидывалась фразочками на местном наречии с хозяином гостевого дома, который нас приютил, а я быстро в уме провел ревизию своего состояния и планов. Чувствовал себя нормально — спасибо возможности наконец нормально выспаться. Некоторое чувство нереальности происходящего не покидало, но для него, конечно, была тысяча и одна причина. Сегодняшний вечер снова использую для того, чтобы набраться сил — завтра уже встретимся, скорее всего, с остальными ребятами, а послезавтра, в четверг, приедем в поселок примерно в пятнадцати километрах от границы — и оттуда уже мне, под покровом темноты, нужно будет уходить в сторону Финляндии. В пятницу буду по ту сторону.

Стоило только об этом подумать, как по всему телу прошла дрожь.

Да уж, ну и план, конечно.

Нас пригласили за стол, и я, прежде чем сесть, подошел к окну напротив. Взгляд лег на ряды покрытых тонким слоем снега деревьев до самого горизонта. Немного левее — та самая дорога, по которой мы приехали, едва-едва ее было видно, так быстро она терялась в обилии черно-белых красок еще не совсем покинувшей эти края зимы.

И тут я кое-что увидел.

Сначала подумал, что показалось.

Продолжал вглядываться, что-то невпопад ответил на очередное приглашение к столу.

Сомнений быть не могло: несколько раз мелькнувшее на дороге серая точка была ни чем иным, как машиной нашей группы. Они — а вместе с ними и Сева — ехали к нам. Выходит, Мурманск, вопреки моим ожиданиям, сумел задержать их всего на один день.

Я смотрел на автомобиль, как смотрит кролик на удава (мудрый читатель простит мне эту банальную аналогию, потому что я до сих пор считаю, что она наиболее точно отражает то чувство беспомощности перед лицом непримиримой судьбы, которое меня тогда захлестнуло.)

И мне совсем не хотелось думать о том, кого удав мог принести на хвосте.

белое безмолвие севера

Стоя перед окном, я смотрел на еле заметную черную змейку дороги и упрямо ползущую по ней бледную точку. Мое сердце опять разгонялось, дышать становилось все труднее.