На нём лавандовый.

Он единственный парень, которого я знаю, кто может носить лавандовый свитер и при этом оставаться пугающим.

— Итак, увидимся с вами, ребята, на ужине на следующей неделе? — Адам смотрит на Уорнера, направляясь к двери. — Алия надеялась навестить Джульетту.

Уорнер кивает. — Она будет рада. Джеймс готовит.

— Что? — Я застываю. — Я не соглашался готовить.

— О. — Адам щёлкает пальцами, переводя внимание на меня. — Тебе следует знать, — говорит он, — Роман больше не ест брокколи, рис или расплавленный сыр. Пасту он будет есть.

— Тогда он будет голодать, — говорю я. — Всё, что я умею готовить, — куриные грудки и протеиновые коктейли. Яйца. Может, гамбургер.

— Ты не готовишь протеиновые коктейли, — говорит Уинстон.

Я киваю ему. — Спасибо, что подтвердил мою точку зрения.

— Я приготовлю ему пасту, — предлагает Уорнер. — Ему нравится с красным соусом, да?

Адам качает головой, взваливая рюкзак на плечо. — Больше нет. Только с сырным соусом.

Уорнер хмурится. — Я думал, он не ест расплавленный сыр.

— На хлебе или овощах. С сыром в пасте он согласен, — объясняет Адам. — Но только если это белый сыр. Жёлтый он не тронет.

— Что происходит с твоими детьми, чувак? — говорит Кенджи, потрясённый. — Когда я рос, был выбор между едой и отсутствием еды. И я всегда выбирал еду.

— Джиджи съест всё, что угодно, — говорит он, пожимая плечами. — Роман зацикливается на этом.

Хмурь Уорнера углубляется. — Думаю, мне нужно поговорить с Романом. Но сначала мне нужно поговорить с другим ребёнком. — Ко мне он говорит: — Вставай.

— Я не ребёнок, — я практически кричу.

— Ты прав. Большинство детей учатся стоять к году. Сколько тебе лет?

Неохотно я поднимаюсь на ноги. — Ладно, хорошо, я встал. — Я протягиваю руки. — Куда мы идём?

— Господи, какие яйца у этого пацана, — бормочет Уинстон. — Я бы уже обоссался.

Уорнер задерживает на мне взгляд чуть дольше, громко выдыхает, затем покидает комнату.

Просто покидает комнату.

— Эй, — кричу я ему вслед. — Куда мы идём?

Дверь с тихим щелчком закрывается.

— Тебе лучше догнать его, — говорит Кенджи, собирая обёртки от перекуса.

— Что, чёрт возьми, происходит? — требую я, оглядываясь. — Куда он пытается меня отвести?

— Туда, где не найдут тело, — говорит Уинстон.

Адам смеётся.

— Да ладно, как ты можешь думать, что это смешно?

— Не знаю, — говорит Адам, бросая взгляд на часы. — Я, вроде как, надеюсь, что он всё-таки надерёт тебе задницу. Ты понятия не имеешь, через что мы прошли за последние несколько дней.

Вздыхая, я зажмуриваюсь.

Я думал, что мягкие насмешки и постоянное сюсюканье были плохи до того, как я отправился в Ковчег. Я думал, что, по меньшей мере, возвращение домой живым вызовет некоторое уважение, если не откровенное восхищение за выживание в невыживаемом. Вместо этого, похоже, я всё ухудшил.

Они никогда не дадут мне этого забыть.

Когда я наконец догоняю Уорнера в коридоре, он не останавливается. Он даже не замедляется.

Он лишь бросает на меня взгляд и говорит: — Идиот.

— Мне жаль... Слушай...

— Ты извинишься.

— Я извинился, — говорю я, подстраиваясь под его шаг. — Я извиняюсь. Я извинился перед всеми...

— Ты извинишься перед Джульеттой. Ты сделаешь это сегодня. Ты будешь сидеть с ней столько, сколько она захочет, и ты не будешь рассказывать ей истории о том, как тебя взорвали с дерева или как у тебя вырезали органы. Ты никогда больше не сделаешь с ней такого. — Он внезапно останавливается, поворачивается ко мне лицом. — Ты понимаешь меня? Ты никогда, никогда больше не сделаешь ничего настолько тупого, или я клянусь тебе, Джеймс, ты будешь жить, чтобы пожалеть об этом.

Я опускаю глаза на свои ботинки, на отполированные бетонные полы под ногами. В этот момент я чувствую больше вины, чем страха. Я знаю, о чём на самом деле его гнев. Я знаю, как сильно он меня любит, даже если он признал это всего один раз, по умолчанию, когда Джульетта пыталась помирить нас в споре и сказала: Ладно, достаточно — вы двое любите друг друга, и Уорнер не стал её поправлять.

Этот человек практически вырастил меня.

Я люблю Адама до смерти, но когда мы свергли Восстановление и он решил, что хочет тихой, нормальной жизни — я отправился прямо к Уорнеру. В то время он был братом, которого я едва знал, тем, кого я только что встретил.

Я попросил его взять меня.

В одиннадцать лет я даже не понимал масштабов того, о чём просил; я просто знал, что не хочу тихой, нормальной жизни. Я только что обнаружил, что у меня есть способность к исцелению; я только что обнаружил своё семейное наследие; и было больше, чему я хотел научиться, больше, кем я хотел стать. Я знал, что не смогу достичь своих целей с Адамом, потому что даже тогда я понимал разницу между моими братьями.

Адам хотел мира. Уорнер хотел справедливости.

Но я понял в юном возрасте, что нельзя добиться мира, не обеспечив справедливость; и когда ты живёшь под тиранией, нельзя обеспечить справедливость без насилия. Я не хотел жить пассивной жизнью. Кроме того, я не был слепым. Я видел, как мир смотрит на Уорнера: с тем благоговением и страхом и уважением, о которых я всегда мечтал. Он упорно трудился для такой власти, проживая пугающую и побуждающую жизнь, которая заставляла меня думать, что он неуязвим.

Я хотел быть им.

Уорнер и Джульетта без колебаний взяли меня в свой дом. Они были молодожёнами, погружёнными в хаос послереволюционной эпохи, пытаясь перестроить изуродованный мир, но они никогда не заставляли меня чувствовать себя обузой. В детстве Адам был слишком занят борьбой за нашу жизнь, чтобы быть рядом в моём детстве; я проводил большую часть времени в одиночестве, защищая себя, живя полусиротским существованием. В отличие от этого, Уорнер редко выпускал меня из виду. Он взял меня под своё крыло, обучая и тренируя меня. Перестраивая меня. И в силу жизни в его доме я видел проблески его, в которые большинство людей не поверит. Более мягкие версии его; смеющиеся версии. Любящие версии.

Сейчас всего этого нет. Сейчас он — неуязвимый щит. Стена изо льда.

Он расстроен.

— Итак, э-э, как она? — спрашиваю я пол. — Врачи всё ещё беспокоятся?

Я слышу, как он вздыхает. Он переминается, его ботинки отворачиваются от меня. — Ей лучше, — тихо говорит он. — Теперь, когда ты дома.

— Я пойду к ней сейчас, — говорю я, поднимая взгляд. — Я отправлюсь в дом прямо сейчас...

— Ты пойдёшь, — мрачно говорит он, — когда я закончу с тобой.

Я открываю рот. Закрываю. Пробую снова. — Что это значит?

Он снова начинает идти. — Это значит, у нас ещё много дел до конца дня.

— Погоди... что происходит? — Я бросаюсь за ним, мои шаги эхом разносятся по отполированному бетонному коридору. — Куда мы идём?

— Сделай смелое предположение, — сухо говорит он.

— Почему ты просто не ответишь на мой вопрос?

— Почему ты задаёшь так много вопросов? — парирует он.

— Для ясности, — говорю я. — С какой ещё стати я бы задавал вопросы?

— Твоя самоуверенность изнуряет.

— Самоуверенность? Ты думаешь, я самоуверен, потому что хочу знать, что мы делаем, прежде чем мы это делаем?

— Да.

— Это безумие...

— Джульетта избаловала тебя.

— Ты избаловал меня, — отстреливаюсь я.

— Заткнись.

Теперь я улыбаюсь, легко поравнявшись с ним. Я смотрю на Уорнера краем глаза, гадая, будет ли он ругать меня ещё больше, но нет. Странно. Однажды, будучи ребёнком, я уронил стойку с гирями себе на руку, сломав её в двух местах, и его злой (паникующий) тирад длился час. Эта речь длилась всего несколько минут.

И тогда меня осеняет:

— Ты даже не так уж зол, да? — говорю я, и моё настроение поднимается. — Ты на самом деле немного впечатлён мной, да?

Уорнер не смотрит на меня.

— Да, да? — Теперь я возбуждён. Напряжение ослабляет мои плечи. Моя улыбка расширяется. — Ты думаешь, я потрясающий. Ты думаешь, я гений, потому что вернулся живым...