Ошеломляющая сила его красоты ужасает.

Резкий склон носа, жёсткий контур челюсти, потрясающая мускулистость тела. Его было бы легче категоризировать, если бы его суровые черты не смягчались неожиданностями: лёгкий смех; морщинка на носу; сияющие глаза. Он загорел везде, куда могло попасть солнце, с россыпью веснушек на верхней части спины. В контрасте с его загорелой кожей белизна бесчисленных царапин и шрамов кричит протестом. Я заношу эту информацию: его целительные силы не стирают следы покушений на его жизнь.

Рассеянно я прикасаюсь рукой к горлу.

Интересно, будет ли Джеймс всегда носить отметину нашей первой встречи. Я навсегда запомню с мучительной ясностью: как я дрогнула, когда он прикоснулся ко мне, как он инстинктивно поддержал меня, удерживая, даже когда я готовилась его убить.

Я испытываю укол стыда.

— Что я говорила? — Дамани улыбается. — Потрясающе, правда?

— Потрясающе.

В досье, которое мне выдали, указан его возраст — двадцать один год. Его глаза — голубые. Волосы — каштановые. Но в свете полуденного солнца я вижу, что его волосы более золотистые, чем изначально представлено; сверху золотистые пряди поблёскивают в фильтрованном свете, придавая его внешности неожиданный шарм. Это заставляет меня задуматься, не был ли он блондином в детстве. Заставляет задуматься, каким он был ребёнком, вообще.

Как сын верховного главнокомандующего, он не мог иметь лёгкого детства, и всё же я не могу постичь, какое эмоциональное уравнение объяснило бы то, как он улыбается, словно это ничего ему не стоит. В нём есть что-то игривое даже в гневе; я никогда не видела, чтобы кто-то делал насилие таким небрежным. Его непредсказуемость заставляет меня нервничать.

Я продолжаю искать в нём паттерны и обнаруживаю отклонения.

Дамани вызывает другой экран, на этот раз с перспективы полевой мыши, уставившейся прямо на него с ветки дерева. Джеймс замирает, словно чувствуя камеру, затем оглядывается через плечо и хмурится, показывает дереву средний палец, прежде чем расстегнуть штаны.

— Извращенцы, — говорит он.

Во мне скапливается дискомфорт. Я наблюдаю только за его ногами, когда он заходит в кристально чистую воду. Он бормочет мягкое ругательство, вздрагивая от температуры, затем полностью ныряет в озеро.

Дамани напрягается рядом со мной. — Что он только что сказал?

Я взглянула на её резкий тон.

Про себя она говорит: — Воспроизвести это.

Снова мы смотрим, как Джеймс пробует воду, ругается себе под нос, а затем ныряет в озеро.

— Нет, — говорит она, разговаривая с кем-то, кого я не вижу. — Нет, он должен был сказать сукин сын, а не сын ледяной суки. Да, смотри, я понимаю, что для тебя это кажется мелкой деталью, но это не первый раз —

Дамани выходит из комнаты, звук её ботинок отдаётся эхом. Она на мгновение оборачивается, чтобы запереть звуконепроницаемую стеклянную дверь, заточив меня внутри со ста ракурсами полуобнажённого Джеймса, прежде чем облокотиться на ближайшую колонну. Её глаза сужаются, пока она наблюдает за мной, её губы быстро двигаются. Я возвращаю глаза к мониторам.

Не могу отрицать, что за Джеймсом завораживающе наблюдать.

Он излучает силу и магнетизм, ощутимые даже через расстояние экрана. Зрелище его необыкновенной красоты ставит меня в большое невыгодное положение. Сбивает с толку занимать с ним одно пространство, и этот факт так вывел меня из равновесия в нашу первую встречу, что я почти не смогла его убить. Я не могу позволить себе снова быть застигнутой врасплох.

Я делаю напряжённый вдох, заставляя себя смотреть на него.

Чтобы устать смотреть на него.

Он погружается снова и снова в ледяные глубины, откидывая мокрые волосы от глаз, потоки разбавленной крови смываются с его тела. Я размышляю, наблюдая за ним, помнит ли он хоть что-то о том, что с ним сделали. Он, скорее всего, не знает, что его погружали в колыбель снова и снова в первые часы заключения. Он, наверное, списывает провалы в памяти на сон; неправильное восприятие времени. Ему и в голову не придёт, что Клаус смог картографировать его разум, извлечь его психологическую историю и просчитать его реакцию на тысячи разных сценариев на протяжении двадцатичетырёхчасового периода. Программа всё ещё несовершенна, не закончена — и всё же они смогли разработать ограниченный план действий и реакций. В результате они смогли направить Джеймса прямо к исходу, которого желали больше всего, при этом позволяя ему верить, что его решения принадлежат ему.

Прибыльная иллюзия свободы воли.

Ничто не было более опустошительным для Восстановления, чем революция, приведшая к его падению. Тогда логично, что все усилия по питанию ненасытного, химического разума Клауса были направлены на создание программы, предназначенной для порождения непроизвольного рабства масс.

Я вижу это теперь, сценарии использования множатся. Это простая логика: если мы верим, что наш выбор принадлежит нам — если мы не знаем, что нас склоняют к повиновению — нас не будет искушать восстать. Конечная цель синтетического интеллекта, таким образом, — уничтожение органического интеллекта.

Искоренение сопротивления.

Инстинкт самосохранения, кажется, даёт сбой во мне при этой мысли, запинка нервной системы посылает предупреждение. Я знаю, даже думая об этом, что направление моих мыслей незаконно. Этот страх очищает скрижали моего разума, впитывая теории, как воду. Небезопасно позволять сомнениям просачиваться. Я усвоила на горьком опыте, что отключение от Нексуса недостаточно; единственный способ пережить ментальные вторжения на Ковчеге — это контролировать собственные мысли, храня секреты от самой себя.

Я переключаю энергию на Джеймса, уделяя ему всё внимание, пока он заходит глубже в воду. Моя голова наклоняется в такт его движениям, зеркаля его, когда он фокусируется на чём-то прямо под поверхностью. Он внезапно замирает — а затем ныряет с удивительной силой, появляясь снова через мгновения, смеясь и запыхавшись. Я наблюдаю, как он делает это ещё несколько раз, прежде чем выходит, победно держа в кулаке сияющую рыбу.

— Эй, — окликает он, обращая свою широкую улыбку к камере. — Мне можно это есть? Или это робо-мясо?

Рыба отчаянно бьётся в его большой руке.

— То есть, смотри, еда есть еда, — говорит Джеймс. — Я не слишком горд, чтобы есть робо-мясо. Но сколько грамм белка, по-твоему, в робо-мясе? Больше, чем в обычной рыбе? Меньше? То, что я в отпуске, не значит, что я перестаю пытаться выполнять дневную норму, понимаешь?

То, что я в отпуске.

Его небрежность: очередная нелепость. Я добавляю это в файл, который собираю в голове. Позже я потрачу больше времени на изучение собранных данных. А сейчас я оглядываюсь через плечо на Дамани, которая начала расхаживать по короткому коридору за стеклянной дверью, гневно жестикулируя во время разговора. Она до сих пор не проинструктировала меня о новой миссии, но утаивание информации следует знакомой схеме. Так всегда и было.

По крайней мере, эта миссия, в отличие от других, вселяет надежду.

Если я выполню свои указания безупречно, меня, возможно, наконец выпустят из ямы. Клару и меня, возможно, наконец избавят от голода, от болезней. Раскаяние, которое я плачу все эти годы за грехи моих родителей, возможно, наконец подойдёт к концу. Это было обещание, которое дал мне Клаус, когда меня, словно обломки, подняли из амниотических жидкостей его разума.

Серия плещущих звуков прерывает мои размышления. Джеймс медленно выходит из воды, волосы капают, прозрачные ручейки стекают по жёстким плоскостям его лица. Я осторожна, держа глаза выше его пояса, пока он выходит на сушу. Впервые он выглядит почти уставшим, глаза закрыты, пока он стоит на остывающем пятне солнца. Он бросает рыбу в сторону своего лагеря, затем натягивает тёмные боксёрки. Я наконец выдыхаю, толика облегчения отпускает мои плечи, когда я отрываю глаза от его головы, наблюдая теперь, как он греется перед горячими углями своего костра.