Я стояла, стараясь дышать ровно, но сердце колотилось где-то в горле. Они смотрели. Они действительно видели.

— Эй, а это что за штуковины? — Гаррет, наконец оторвав взгляд от главного чуда, ткнул своим здоровенным, в несколько моих, пальцем в сторону разложенных на столе прототипов. Несколько неуклюжих на вид металлических шаров, внутри которых тускло мерцали кристаллы. — Гранатки, что ли?

В его тоне сквозило сомнение, но и живой интерес. Не та снисходительная вежливость, к которой я привыкла в академии, а настоящий, грубый спрос: «Ну, покажи, что у тебя есть».

— Не совсем гранатки, — начала я, и голос вначале подвел, прозвучав сипло. Я сглотнула, заставила себя говорить ровнее, глядя им прямо в глаза. Это был их язык. Язык фактов. — Они создают вспышку. Не световую, а магическую. Бросаешь — и на несколько секунд всё затыкается. Любой барьер, любое зачарованное оружие в радиусе пары метров… просто глохнет. Думаю, секунд на десять, максимум — пятнадцать.

Я видела, как меняются их лица. Сначала недоверие, затем — быстрое соображение, оценка, и наконец — то самое предвкушение, ради которого всё и затевалось. Их глаза загорались, будто я раздавала не описания механизмов, а ключи от их личных тюрем. Язык силы они понимали без перевода.

— Ну ты даешь, — хрипло рассмеялся здоровяк со шрамом во всё лицо, который до этого только мрачно молчал в углу. Он покачал головой, смотря на меня с таким одобрением, от которого стало и жарко, и неловко одновременно. — Гений. Просто грёбаный гений. Босс, — он обернулся к Джеймсу, — где ты такую откопал? Надо бы парочку еще, для комплекта.

Все взгляды, включая мой, устремились к Джеймсу.

Он стоял там же, где и всегда — прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, никакой улыбки триумфа. Его каменное лицо оставалось замком.

Но его глаза… Его глаза были прикованы ко мне. В них не было простой радости. Это было нечто другое — интенсивное, жгучее, почти хищное удовлетворение.

Он смотрел на меня не как на человека, а как на свой самый ценный, самый неожиданный и выигрышный актив. Как на разящий клинок, который он вдруг извлек из ножен. И от этого взгляда по спине побежали мурашки — но на этот раз не от страха, а от странного, щекочущего нервы возбуждения.

Впервые за всю мою жизнь мои «странности», моё «неправильное» чувство магии, моя вера в шестеренки и провода вместо заклинательных формул — всё это не вызывало снисходительных улыбок или откровенного презрения. Здесь, в этом прокопченном подвале, среди этих отпетых и опасных людей, это оценили. По-настоящему. Увидели в моем упрямом безумии не уродство, а силу. Грозную, настоящую силу, которая может сломать правила их игры.

И это осознание ударило в голову, как самый крепкий самогон. Кружилось, пьянило и заставляло чувствовать себя живой. По-настоящему живой. Волки признали свою овцу. Или, может, я и не была овцой с самого начала.

Когда первый шквал восторгов поутих, сменившись деловым гуком и перешептываниями, Джеймс наконец оттолкнулся от дверного косяка. Его трость глухо стукнула по бетонному полу — один-единственный раз, но этого хватило, чтобы в подвале воцарилась тишина.

— Хорошо, — произнес он, и его низкий, собранный голос прозвучал как выстрел. — С оружием разобрались. Оно работает. Но этого мало.

Он медленно прошелся взглядом по кругу, встречаясь глазами с каждым.

— Силу нужно не просто иметь. Её нужно показать. Так, чтобы все увидели. Не в темной подворотне, не в тайной потасовке. А при всех. Чтобы каждый, кто считает себя в безопасности за своими магическими щитами, раз и навсегда понял — эти времена прошли.

Гаррет, опершись своими здоровенными кулаками о стол, тут же подхватил, и в его глазах загорелся тот самый азарт, который появлялся перед крупной дракой.

— Демонстрация, значит? — он хрипло усмехнулся. — Чтобы эти золотые задницы с верхов обделались разом, да? Чтобы не только они, но и все наши братья по низам увидели — у нас теперь есть зуб против их волшебных фокусов.

И тут их словно прорвало. Идеи посыпались, как искры от костра.

— Да. Взять и насквозь прожечь их главный склад с экипировкой! — предложил кто-то.

— Или перехватить их патруль на Старом мосту, когда они с важным видом шествуют! — вторил другой.

— А по-моему, надо подорвать тот их новый завод, что на выселках строят! Уж больно они о нем много говорят!

Я слушала этот шквал предложений и чувствовала, как внутри меня поднимается странное, тягостное чувство. Разочарование. Горькое и необъяснимое.

Все их идеи были… обычными. Рискованными, да, дерзкими — конечно. Но такими мелкими. Такими приземленными. Это были укусы злой, но все же мыши — царапающие, досаждающие, но не способные свалить насмерть. В них не было масштаба. Не было того сумасшедшего размаха, той дерзости, которая одна могла бы перевернуть все с ног на голову.

Мой взгляд невольно оторвался от их возбужденных, ожесточенных лиц и пополз вверх, к куполу моей оранжереи, где под стеклом теплились и сияли искусственные солнца, создавая иллюзию неба.

И я представила себе настоящее небо. То, что было там, наверху, за многими слоями стали, бетона и вечного смога. То небо, по которому так медленно, так величаво и недосягаемо проплывали сигары дирижаблей — самые настоящие символы власти, богатства и абсолютного контроля Верхнего города.

И я это сказала. Сначала это был просто смутный образ в голове, мысль, которая сама собой просочилась наружу тихим, срывающимся шепотом, будто я и сама боялась ее озвучить.

— А что, если… подняться выше?

Все взгляды, которые только что с теплотой и одобрением скользили по моим чертежам, разом утяжелились и впились в меня. Они стали колючими, как стекловата, и такими же неудобными.

Джеймс не моргнул. Он просто медленно, как будто против собственной воли, приподнял брови. Две темные дуги поползли вверх, выражая такое немое изумление, что стало ясно — его каменная маска дала трещину.

— Выше? — его голос был по-прежнему ровным, но в нем проскользнула едва уловимая ниточка вопроса.

И меня будто прорвало. Слова понеслись сами, подхваченные внезапной, безумной уверенностью, которая приходит, когда делаешь что-то за гранью разума.

— Дирижабль, — выдохнула я, и теперь уже не могла остановиться. — Зачем царапать им пятки, если можно ударить по голове? Мы берем один из их дирижаблей. Прямо из дока, пока он на техобслуживании. Или… или прямо в небе, почему нет?

Я уже не смотрела на них, я видела это — яркую картинку у себя в голове.

— Мы затаскиваем туда мое оборудование, переделываем его изнутри. И тогда мы атакуем не из подворотен, а с неба. Чтобы они, эти короли в своих стеклянных замках, подняли головы и увидели. Увидели не свой символ власти, а свой самый большой страх, парящий над ними.

В мастерской воцарилась такая оглушительная тишина, что я услышала, как где-то шипит перегруженная лампада, а с потолка падает крошка бетона. Даже самые отчаянные головорезы Джеймса, те, что, не моргнув глазом, шли на штурм хорошо охраняемых объектов, смотрели на меня так, будто я предложила на обед поджарить собственные ботинки. Их лица кричали без слов: «Девчонка не просто странная, она окончательно и бесповоротно поехала кукухой».

— Захватить… дирижабль?' — прошептала Лира.

И в ее голосе не было насмешки. Скорее, благоговейный, почти суеверный ужас, как если бы я предложила плюнуть в алтарь. От этого контраста — ее обычной стальной холодности и этого детского, неподдельного шока — у меня комок смеха подкатил к горлу. Чуть не выдавил из себя нелепый хихикающий звук, но я судорожно сглотнула.

Мысль была невозможной. Безумной. Самоубийственной. Шансы на успех были примерно как у снежка в самом жарком аду. Но в этом безумии была такая оглушительная, такая грандиозная красота, что у меня самой дыхание перехватило. Это был вызов, достойный моего оружия. Вызов, который могли оценить только здесь, среди этих отбросов, этих волков, которые не боятся смотреть в бездну.