Это была не та робкая, сладкая влюблённость, что гнездилась в моём сердце неделю назад. Это было что-то дикое, яростное и безнадёжное. Любовь раба к своему повелителю. Любовь пленника к тюремщику. Любовь, обречённая на боль, но от этого ставшая только сильнее.

Я любила его ледяной взгляд, его стальную волю, его упрямство, которое могло сравниться только с моим. Я любила даже ту боль, что он мне причинил, потому что она была частью него. И я поняла, что готова принять всё. Его ложь, его контроль, его презрение к моей «неполноценности». Лишь бы иногда, в редкие мгновения, как вот сейчас, он смотрел на меня не как на вещь, а как на равного противника.

И если цена за то, чтобы остаться с ним, рядом с этой опасностью, которую он так старательно скрывал, — это вечный домашний арест, то я готова. Я готова разбить каждую статуэтку в этом замке, каждое зеркало, каждое окно. Лишь бы он смотрел на меня не с холодным безразличием судьи, а с этим живым, яростным, испуганным огнём, что я увидела в его глазах, когда на моей щеке выступила кровь.

Храм Влюблённых встретил нас тем же величественным спокойствием, что и в прошлый раз. Но на этот раз всё было иначе. Воздух, пропитанный тайной, казалось, пульсировал в такт моему собственному беспокойному сердцу. В этой древней тишине была какая-то особая, трепетная атмосфера, будто камни не просто хранили прошлое, а чувствовали моё смятение и отвечали на него лёгкой, едва уловимой вибрацией. Мне почему-то стало спокойнее. Как будто эти стены понимали меня лучше, чем кто-либо.

Я провела рукой по холодному камню, и мне почудилось, будто он отвечает едва уловимым теплом. Это место знало что-то. Хранило тайну, в которой я была не просто сторонним наблюдателем, а… частью. Это чувство было иррациональным, но таким же реальным, как биение моего сердца. Возможно, это была лишь проекция моих собственных смятенных чувств, но в тот момент мне отчаянно хотелось верить, что древние стены действительно видят и понимают ту боль и надежду, что разрывали меня изнутри.

Группа сразу же разбрелась по залам, вооружившись планшетами, камерами и измерительными приборами. Царила деловая суета, все понимали важность задачи — собрать неопровержимые доказательства для отчёта Королю. Мне тоже выделили участок для детального описания. И, как и было оговорено, рядом со мной неотступно находился Сириус.

Я всё ещё злилась на него. Обида, острая и колючая, сидела глубоко внутри. Но сквозь эту обиду пробивалось другое, куда более опасное чувство — я отчаянно хотела, чтобы он посмотрел на меня так же, как тогда в кабинете, когда на моей щеке выступила кровь. Чтобы в его глазах снова вспыхнул тот самый живой, яростный, неледяной огонь. Чтобы я снова почувствовала, что он не просто охраняет ценный актив, а беспокоится именно обо мне.

Он, однако, был странно напряжён. Стоял в тени арочного проёма, почти не двигаясь, и его взгляд, тяжёлый и пристальный, буквально прожигал меня насквозь.

Он не просто охранял. Он… ждал. В его позе была неестественная скованность, будто он пытался сдержать какую-то бурю внутри. Его пальцы время от времени сжимались в кулак, а потом разжимались. Он смотрел на меня так, будто видел не просто женщину со свитком в руках, а некий знак, предсказание, приговор. От этого взгляда по моей коже бежали мурашки. Что он пытался во мне разглядеть? Свою неудачную пленницу? Или что-то другое? Эта неизвестность сводила с ума сильнее, чем любая ярость.

— Сириус, с тобой всё в порядке? — наконец не выдержала я, отрываясь от зарисовки орнамента.

— Всё, — ответил он коротко, и его голос прозвучал неестественно глухо. — Продолжай работу.

Он нервничал. Я чувствовала это каждой клеточкой. Но почему? Из-за общей опасности? Или из-за меня? Мне до боли хотелось знать, о чём он думает, глядя на меня с таким невыносимым напряжением.

Я снова погрузилась в работу, стараясь сосредоточиться на монотонном конспектировании символов. Я проверяла каждый сантиметр стены, боясь упустить малейшую деталь, которую могла пропустить в прошлый раз, ослеплённая восторгом и его близостью.

Вдруг из соседнего зала раздались приглушённые, но взволнованные возгласы. Я вздрогнула. Сириус мгновенно преобразился. Вся его рассеянная напряжённость вмиг сменилась готовностью к бою. Он выпрямился, и его фигура словно стала больше.

— Оставайся здесь, — бросил он мне отточенную, как лезвие, команду. — Не двигайся с места.

И он быстрым шагом вышел из комнаты, растворившись в сумраке коридора.

Тишина, ставшая ещё громче после его ухода, обрушилась на меня. Я обернулась, чтобы посмотреть, куда он ушёл, и мой взгляд скользнул по стене рядом с арочным проходом, где он только что стоял. И замер.

Сердце в груди остановилось, а потом забилось с такой бешеной силой, что в ушах зазвенело.

Воздух вырвался из лёгких коротким, беззвучным выдохом. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах оторвать взгляд. Это было невозможно. Этого не могло быть. Мой разум отчаянно пытался найти логическое объяснение — мистификация, чья-то шутка, игра света. Но каждая линия, каждый штрих были подлинными.

Там, на гладкой, отполированной временем поверхности камня, была фреска. Небольшая, но выполненная с удивительной тонкостью. На ней было изображено Древо Любви, его ветви, усыпанные светящимися цветами, склонялись над двумя фигурами.

Они были высечены с такой уверенностью, будто резчик знал нас лично. Это не было изображением «некоего дракона и его возлюбленной». Это были мы. Узнаваемые до мельчайших деталей. До выражения лиц — на его лице была та самая нежность, которую я так жаждала увидеть, а на моём… безграничное доверие.

Под фигурами, чёткими, будто вырезанными вчера, были высечены два имени. Два имени, что навсегда сплелись в вечности.

Сириус Ноктюрн и Кристина Лейн.

Мы. Истинная пара.

Вся обида, вся злость, вся боль — всё это разом улетучилось, сметённое шквалом совершенно иных, невероятных, оглушительных эмоций. Он знал. Он всё это время знал! Вот почему он был таким странным, вот почему опекал меня, вот почему не хотел отпускать. Не потому что считал меня слабой и глупой. А потому что… потому что…

Мир перевернулся. И в оглушительном грохоте этого переворота во мне родилась одна-единственная, ясная и жуткая мысль: если он знал, то почему молчал?

Пять дней в Храме стали для меня самой изощренной пыткой. Каждый миг я проводил в напряжении, стараясь находиться между Крис и тем проклятым углом, где на стене была высечена наша с ней общая судьба. Я ловил на себе её взгляд — колючий, полный немых вопросов и обиды. Она перестала со мной разговаривать. Совсем. Отвечала односложно, если обращалась напрямую, а в остальное время просто игнорировала мое присутствие, как будто я был частью каменной стены.

А я… я не знал, что делать. Как подступиться? Как объяснить, что моё молчание было не из-за пренебрежения, а из-за страха? Страха, что её чувства ко мне окажутся не настоящими, а лишь следствием этого дурацкого пророчества. «Она должна полюбить меня, а не ярлык, навязанный судьбой», — твердил я сам себе, но с каждым днем эта мысль звучала всё призрачнее, а пропасть между нами становилась всё шире.

Группа тем временем работала без устали. Они обнаружили начало новой фрески — сцену битвы с тёмной магией. Но кто именно сражался, было невозможно разобрать — изображение было на самой ранней стадии формирования, будто Храм только начал его «записывать». Эта мысль заставила меня действовать.

— Нужно оставить здесь кого-то из Хранителей, — сказал я Элвину и Лине. — Кто-то, кто будет следить за тем, что появляется на стенах. Это может быть важно.

Потом, собравшись с духом, я обратился к Крис, стараясь звучать нейтрально: — Как ты думаешь, стоит ли нам…