Она повернулась ко мне, и её лицо было залито таким чистым, ничем не омрачённым счастьем, что у меня в груди что-то перевернулось и растаяло, обнажив что-то теплое и беззащитное. Лёд, веками копившийся в моей душе, не просто треснул — он испарился под этим взглядом, оставив после лишь сияющую, бескрайнюю равнину.

— Я… я рад, что он вам нравится, — выдавил я, и это прозвучало так глупо и жалко по сравнению с бурей, бушевавшей внутри меня.

И тут я вспомнил. Подарок. Тот самый, тщательно упакованный, лежавший у меня во внутреннем кармане и, кажется, прожёгший мне кожу своим ожиданием.

— Мисс Лейн… Кристина, — мой голос снова подвел меня, дрогнув. Я достал коробку, перевязанную лентой цвета зимней вишни. — Я приобрёл это, полагая, что это может быть полезно для ваших… исследований.

Она взяла коробку с осторожным недоумением, развязала ленту и открыла крышку. Увидев внутри новейшую артефакт-камеру с ящиком плёнки, она на секунду застыла, как птичка, заметившая невиданный плод. А потом из её груди вырвался не звук, а нечто среднее между всхлипом и торжествующим визгом, от которого у меня заложило уши и застыла кровь.

— А-а-а! — она вскинула на меня сияющие, полные слёз радости глаза. — Это же «Сейшот-Элита»! О них только легенды ходят! Они же на магическом кристалле, с мгновенной проявкой!

И затем случилось нечто, к чему я, Сириус Ноктюрн, Верховный Судья в отставке, повелитель льда и одиночества, не был готов абсолютно. Она, не помня себя от восторга, бросилась ко мне в объятия.

Время остановилось. Весь мир сузился до точки тепла, прижавшейся к моей груди. Я ощутил, как её маленькие руки обхватили меня, как её щека на мгновение прижалась к моему ледяному сюртуку. Этот писк, это счастье, это доверие — всё это обрушилось на меня, смяв все защиты. Воздух застыл в лёгких. Звуки замолкли. Существовало только это: хрупкий вес её тела, сладкий запах её волос, доносившийся даже сквозь шарф, и оглушительная тишина, в которой отдавался рёв моего дракона — не яростный, а ликующий, полный такой первобытной победы, что у меня потемнело в глазах.

Это был миг. Короткий, стихийный, невинный порыв. Но для меня он растянулся в вечность. Я почувствовал тепло её тела сквозь толстые слои одежды, тот самый сладкий, хлебный запах её волос, который сводил меня с ума, хрупкость её плеч. Мои собственные руки повисли в воздухе, беспомощные и нелепые, а затем, будто против моей воли, медленно, почти неверующими ладонями, я прикоснулся к её спине, чтобы удержать это хрупкое, шумное, абсолютное счастье.

Буря эмоций обрушилась на меня. Головокружение. Победный, ликующий рёв дракона, сотрясавший моё нутро. Невероятная, всепоглощающая нежность, от которой свело челюсть. И главное — ослепительное, шокирующее открытие: дарить подарки, которые вызывают такую реакцию, — это самое пьянящее, самое приятное, что я испытывал за всю свою долгую жизнь.

Вся моя прежняя жизнь, все эти века накопления власти, магии, богатств — вдруг показались мне бедными и пустыми. Я был скупым драконом на горе золота, который лишь сейчас понял, что настоящее сокровище — это не то, что ты хранишь, а то, что ты отдаёшь. И тот взрыв радости в её глазах, это спонтанное, ничем не обусловленное прикосновение стоили больше, чем все слитки и все заклинания, вместе взятые. Это была магия другого порядка — простая, чистая и всесильная. Это затмевало любую власть, любую силу, любое уважение. Это было… истинно.

Объятие длилось всего пару секунд. Крис тут же отпрянула, вспыхнув таким румянцем, что её щёки могли бы растопить лёд вокруг, и уткнулась в коробку с камерой, бормоча взволнованные, сбивчивые благодарности. Она даже не заметила, в какую бурю чувств погрузила меня. А может, заметила и смутилась ещё больше. Эта мысль заставила моё сердце сделать ещё одно сальто.

— Мне нужно… мне нужно всё это запечатлеть! Прямо сейчас! — воскликнула она и, как заведённая, ринулась к ближайшей стене храма, на ходу нажимая на камеру и щёлкая всем подряд — камням, небу, своим собственным заиндевевшим сапогам.

Я остался стоять на месте. Мои пальцы всё ещё горели памятью о тепле её спины. Уголки моих губ, предательски, ползли вверх без моего позволения.

Я поймал себя на том, что поднял руку и почти неуверенно прикоснулся к тому месту на сюртуке, где секунду назад лежала её щека. Ткань была холодной, но мне казалось, что под ней на коже остался опаляющий след. Где-то в глубине сознания я отметил, что она щёлкнула камерой уже пятнадцать раз, и половина снимков наверняка была испорчена. И это было абсолютно неважно. Пусть снимает хоть весь храм по кирпичику. Пусть тратит всю плёнку. Я куплю ей целую фабрику. Я куплю ей всё королевство, если это снова заставит её так сиять и броситься ко мне в объятия.

Я смотрел, как эта маленькая фигурка в нелепых мехах носится вокруг древних камней, щёлкая своей новой игрушкой, и думал, что ни один дворец, ни одна сокровищница в мире не видели такого искреннего, такого полного, такого оглушительного восторга.

«Ну что, — прошептал дракон, и в его голосе звучала тихая, абсолютная, разжиженная от умиления победа. — Стоило приехать?»

Я не ответил. Я просто улыбался, как последний дурак, стоя по колено в снегу. И впервые за долгие годы моё ледяное сердце билось в унисон с чьим-то другим — горячим, живым, безрассудным и безгранично счастливым. И это было страшнее и прекраснее любой магии.

Я стоял, утопая в собственном идиотском счастье, пока Крис, словно юный агент, носящийся по весеннему лесу, щёлкала своей новой камерой всё подряд. Дракон мурлыкал у меня в голове, словно гигантский кот, и я уже почти смирился с этим унизительным, но приятным ощущением.

— Хотели бы вы осмотреть интерьер? — наконец спросил я, подходя к ней. —Внутреннее убранство даже богаче внешнего.

Её глаза, и без того огромные, стали размером с блюдца. Она лишь смогла кивнуть, сжимая в руках камеру так, будто это был священный артефакт, а не просто дорогая безделушка.

Мы подошли к массивным, покрытым инеем вратам. Они бесшумно отворились, едва я к ним приблизился, и нас встретили двое Хранителей — древние, как сами скалы, драконы в человеческом облике, чьи лица были испещрены морщинами, словно картой прожитых веков. Они склонили головы в почтительном, но не рабском поклоне.

— Лорд Ноктюрн. Храм ждал вас, — проговорил один из них, и его голос звучал как скрип векового льда.

Я кивнул в ответ, но всё моё внимание было приковано к Крис. Она переступила порог и замерла, издав тихий, захлёбывающийся звук. Внутреннее пространство храма было грандиозным. Высоченные своды терялись в полумраке, где мерцали, словно звёзды, вмороженные в лёд самоцветы. Стены были покрыты фресками и барельефами, рассказывающими историю моего рода — от дарования силы льда до великих свершений и трагедий.

— О, Сириус… — прошептала она, и моё имя на её устах прозвучало как самая естественная вещь на свете. — Это… это невероятно. Здесь каждый камень — это учебник истории.

Она невинно обернулась ко мне, и в её глазах читалась мольба, которую она, вероятно, сама не осознавала.

— Мы… мы можем здесь задержаться? Ненадолго? Тут же столько всего нужно изучить, сфотографировать, переписать…

Я посмотрел на неё — на эту увлечённую, сияющую девушку, чьё присутствие заставляло древние стены казаться живыми, — и моё сердце сжалось от такой щемящей нежности, что я не смог бы отказать ей, даже если бы она попросила звезду с неба.

Я расплылся в улыбке — широкой, глупой и абсолютно искренней.

— Разумеется, Кристина. Столько, сколько вам потребуется.

Её лицо озарилось такой безудержной радостью, что по всему храму будто стало светлее. И это не было игрой воображения. Я почувствовал лёгкую, едва уловимую вибрацию, исходящую от стен. Мягкую, успокаивающую, будто древние камни тихо гудели в знак приветствия. А потом я заметил нечто странное. Некоторые из резных символов на дальних колоннах начали мягко светиться изнутри нежным, голубоватым светом.