Звон камня о камень разрезал тишину Зала Суда подобно лезвию. Чистый, леденящий, лишенный каких-либо эмоций. Таким и должен быть голос Закона. Таким был и мой голос, когда я зачитывал приговор.

Элеонора Аэргорн. Род Ночных Теней. Убийство дочери. Похищения. Насилие над душой.

Слова ложились в протокол увесистыми, мерзкими глыбами. Каждое — доказательство несостоятельности системы, которой я посвятил свою жизнь. Системы, где аристократическая кровь считалась гарантией благородства, а сила — оправданием любых поступков. Она, эта система, породила и взрастила это чудовище в шелках и жемчугах. И теперь та же система выносила ей законный, безупречный с точки зрения процедуры, приговор.

Смертная казнь.

Ее визг, полный животного, неконтролируемого ужаса, был последним гвоздем в крышку её гроба. И… в крышку моего безмятежного служения Закону. Я наблюдал, как стражники уволакивают её, и чувствовал не удовлетворение от торжества справедливости, а глухую, ледяную усталость. Грязь. Всё вокруг было пропитано ею.

Затем настал черёд других — тех, чьё преступление было тише, но оттого не менее мерзким. Граф Лоренц Вейлстоун и его сын Себастьян. Бездействие. Равнодушие. Преступное попрание долга отца и брата. Их наказание — позор, конфискация, клеймо на весь род — было, пожалуй, даже изощреннее смерти. Я видел, как гаснут их глаза. Как рушится их мир. И снова — ни капли удовлетворения. Лишь холодное презрение.

А потом взгляд Суда обратился к ней. К той, что сидела на месте потерпевшей, с лицом, осунувшимся от пережитого ужаса. Екатерина Бродская. Душа из другого мира, случайная жертва в чужой игре.

Суд оправдал её. Даровал свободу. Аннулировал брачный контракт, что висел над ней дамокловым мечом. И в тот миг, когда я объявил о разрыве Клятвы, я увидел, как содрогнулся Далин Игниус. Огненный дракон, эталон «удачливого» фаворита, предназначенный ей по воле предков. В его глазах мелькнула боль настоящей, неподдельной потери.

Именно тогда во мне впервые шевельнулось нечто, отдаленно похожее на… понимание. Он уже любил её. Не ту, что должна была быть его по договору, а именно её — чужую, странную, неистовую душу, застрявшую в теле его невесты. Он уже сделал свой выбор. Без всяких указов Древа.

Мне же Совет поручил стать её куратором. Обеспечить «объективность и интеграцию». Я видел, как Далин и его крылатый прихвостень, Арден, встали на дыбы, защищая свою территорию. Драконы. Всегда руководствуются лишь инстинктами обладания.

Я наблюдал за ней. За её попытками вписаться в наш безумный мир. И видел в ней то, чего не видел в других: не силу стихий, а силу духа. Упрямство. Нежелание ломаться.

А потом настал день, когда всё пошло под откос. Испытание в Академии. Разорванный кулон. Дикий, сводящий с ума аромат её истинной сути, обрушившийся на нас, драконов, как удар тарана. Всепоглощающий инстинкт, зверь, рвущийся наружу с одним лишь рёвом: «Моя!».

В тот миг я ощутил то же, что и они. Древний зов крови. Ослепляющую, обладающую жажду. Но в отличие от них, мой разум не погас. Он оцепенел, превратившись в идеально отполированную льдину, отражающую всё происходящее со стороны. Я видел их — этих сильнейших магов и величайших драконов, — превратившихся в стаю голодных псов, готовых разорвать друг друга из-за добычи. Из-за женщины.

Их выступление в Зале Совета стало финальной точкой. Они требовали её, как вещь. Делили, как ресурс. Маги — её силу, драконы — её кровь. И тогда она… она сама взяла и перевернула всё с ног на голову. Сорвала маскирующий артефакт и обрушила на них тишину, оглушительнее любого крика. Объявила, что её сердце, её жизнь, её выбор уже принадлежат другому. Благословлены древней силой, против которой бессильны все их законы и амбиции.

Древо Любви. Оно выбрало за них.

Я стоял и смотрел, как рушатся планы, как гаснут алчные огни в глазах собравшихся. Далин замер рядом с ней, его плечо защищающе касалось её плеча, а взгляд говорил яснее любых слов: «Тронь — умрешь». И на её груди, под тканью платья, пульсировала та самая Печать Сродства. Ненавистный, неоспоримый знак.

В тот миг я понял всё.

Я понял, что Воля Древа — это не благословение. Это приговор. Оскорбительный и унизительный. Оно не спрашивает. Оно указывает. Оно забирает твою волю, твой разум, твоё право выбора и подменяет всё это слепым звериным инстинктом. Оно свело всех нас, самых могущественных существ Этерии, до уровня животных, следующих за запахом.

И оно отвергло меня.

Не удостоило даже этого животного безумия. Не сочтя, видимо, достойным.

Гордость Ноктюрнов, многовековое служение Закону, холодная ясность разума — всё это было выброшено на свалку высшей силой, чьи решения не оспариваются и не обжалуются.

Я больше не мог находиться здесь. Среди этих стен, пропитанных лицемерием, среди этих людей, готовых на всё ради власти и силы. Среди «счастливчиков», получивших свой ярлык от древнего дерева.

Я сложил с себя полномочия Верховного Судьи. Мне предлагали всё: должности, богатства, влияние. Я видел в их глазах непонимание. Как можно добровольно отказаться от такой власти?

Они не знали, что настоящая власть — это власть над собой. А я едва ли мог совладать с ледяной пустотой, что нарастала внутри.

Я уехал. В свои родовые владения на Северных хребтах. Туда, где тишину нарушает только вой ветра и скрежет льда. Туда, где можно было забыть о глупых надеждах, о тщетных ожиданиях, о Воле, которой нет до тебя дела.

Я решил заморозить своё сердце окончательно. Ибо только в абсолютном холоде и одиночестве можно обрести покой.

Как же жестоко я ошибался.

Двадцать пять лет.

Для дракона — миг. Для меня, Сириуса Ноктюрна — двадцать пять лет идеально выдержанного, кристально чистого бешенства.

Мои Северные владения были прекрасны в своем безмолвном, ледяном величии. Замок, высеченный из самой глыбы векового ледника, отражал скупое северное солнце миллионами бриллиантовых бликов. Внутри царила стерильная, музейная чистота. Ни пылинки. Ни соринки. Тишина, настолько глубокая, что можно было услышать, как растут ледяные узоры на витражных окнах.

Именно это и сводило меня с ума.

Ранее тишину моих покоев нарушал лишь ровный гул магических кристаллов и бесшумные шаги немногочисленной прислуги. Я распустил почти всех. Остались верная кухарка тётя Зоря, которая, кажется, была стара еще при моем прадеде, две вечно перешёптывающиеся служанки, пугавшиеся моего взгляда, и старый камердинер Оррик, чьё лицо мне напоминало сморщенное яблоко и который имел дурную привычку дышать на ладони и натирать ими свои залысины.

Здесь, в вечной мерзлоте, время текло иначе. Даже магия здесь была другой — не огненной и стремительной, как у Игниусов, а медленной, кропотливой, как формирование кристалла. Она требовала терпения и одиночества. Кажется, я стал идеальным её проводником.

Я стоял в своей библиотеке — самом большом зале замка, уставленном до потолка полками с фолиантами, которые никто, кроме меня, не читал. В руке я держал очередное письмо с гербовой печатью Магического Трибунала. Пятое за этот месяц.

«Уважаемый лорд Ноктюрн, в связи с возросшей нагрузкой на судебную систему и непревзойденностью Вашего опыта, Совет вновь обращается к Вам с почтительнейшей просьбой рассмотреть возможность возвращения к Вашим полномочиям…»

Я не стал читать дальше. Изящным движением пальцев я поднёс пергамент к губам и дунул. Лёгкая струйка инея побежала по бумаге, мгновенно превращая её в хрупкую ледяную пластину. Ещё одно движение — и я швырнул её в камин, где уже весело потрескивал магический огонь. Лёд шипел и таял, чернила расплывались, превращаясь в сизое пятно. Удовлетворения это не приносило. Лишь подкрепляло чувство, что мир там, за пределами его ледяной крепости, погряз в идиотизме и без меня.