Мы должны были заночевать в Храме. Я приказал подготовить покои — те самые, что веками стояли пустыми. Для этого мне пришлось активировать древний семейный артефакт — Застывший Кристалл Связи. Я вложил в него приказ, и он вспыхнул холодным синим светом, отправив весть хранителям. Их было всего трое — семья потомственных стражей, жившая в нескольких лигах от Храма. Их род исправно служил Ноктюрнам с незапамятных времён, и их долгом было поддерживать в священном месте чистоту и порядок, ожидая того дня, когда повелитель соизволит его посетить. Теперь они, без сомнения, метались по заснеженным залам, сметая вековую пыль с драконьих фресок и растапливая очаги в гостевых покоях. Мысль о том, что Храм наконец-то примет гостя, да ещё такого, от которого у меня таял лёд в груди, наполняла меня странным, почти отцовским удовлетворением.

Мысль о том, что Крис будет там, всего в нескольких стенах от меня, погружённая в свои записи и зарисовки, заставляла что-то тёплое и глупое разливаться по моей груди. Я представил, как она, увлёкшись, высунет кончик языка, стараясь вывести сложный узор. От этой картинки стало настолько тепло, что иней на медной ручке сундука, который я проверял, мгновенно растаял.

Когда всё было готово, настал момент облачения самой главной участницы экспедиции. Я лично явился в её покои, нагруженный тюками, как вьючный зверь.

— Мисс Лейн, необходимо одеться соответственно погоде, — заявил я, пытаясь придать своему лицу выражение суровой необходимости, а не помешательства.

Я выложил на кресло последовательно: термобельё из паутины ледяных пауков (не колется, идеально сохраняет тепло), шерстяной подшлемник, затем саму шубу. Потом я долго и мучительно выбирал между двумя парами рукавиц, в итоге остановившись на тех, что были подбиты мехом молодого снежного волка — они считались более ловкими. Я завязывал шарф с сосредоточенностью хирурга, выполняющего сложнейшую операцию, следя, чтобы ни один квадратный сантиметр её кожи не остался открытым для коварных северных ветров. В процессе я мысленно составлял список улучшений для дорожного костюма: возможно, стоит встроить в подкладку самонагревающиеся руны? Или добавить маскировочный узор? Вдруг её испугает белый медведь?

Крис покорно позволила закутать себя в невероятных размеров шубу, отчего она стала напоминать милого, но очень озадаченного медвежонка. На её ноги были водружены сапоги, в которых, казалось, можно было штурмовать ледяные пики.

— Милорд, — её голос прозвучал приглушённо из-под слоёв ткани и меха, — я, кажется, не смогу двигаться.

— Движение в таких условиях вторично. Главное — терморегуляция, — отрезал я, с удовлетворением отмечая, что ни один мороз теперь ей не страшен.

Мы вышли к саням. Я усадил её, укутал дополнительным меховым одеялом, как будто она была хрупким артефактом, а не живым человеком, и лишь тогда разрешил трогаться.

Дорога началась. И это было… прекрасно.

Крис горела азартом. Она не сидела на месте, постоянно вертела головой, пытаясь разглядеть каждую деталь через толстую плёнку инея на стекле саней. Она задавала вопросы: о породах ледяных деревьев, о странных свечениях вдали, о самой упряжке. Её голос, полный живого интереса, был самой прекрасной музыкой, затмевающей даже торжественные аккорды, которые утром наигрывал в моей голове дракон.

А я… я горел желанием её порадовать. Каждый её вопрос был для меня возможностью блеснуть знаниями, каждое её восхищённое «ах!» — наградой. Я рассказывал ей о свойствах вечной мерзлоты, о повадках снежных фениксов, и сам поражался, как много я знаю о вещах, которые раньше считал просто частью пейзажа.

В какой-то момент, рассказывая о том, как лёд поглощает звук, я не удержался и провёл рукой по воздуху. За окном саней на несколько секунд воцарилась абсолютная, гробовая тишина, в которой был слышен только стук её сердца — или мне так казалось? Потом я показал ей, как солнечный свет, преломляясь в ледяных кристаллах, рождает радугу. Я просто щёлкнул пальцами, и вокруг нас вспыхнуло сияние всех цветов, заставив её вздохнуть от восторга. В её глазах отражались не просто блики, а целые вселенные. И все эти вселенные были полны мной. В этот момент я понял, что готов был бы каждый день устраивать такие фейерверки, лишь бы снова и снова видеть это выражение на её лице. В её присутствии мой мир, холодный и строгий, вдруг наполнился цветами и смыслами.

«Смотри, как она улыбается, когда сани подпрыгивают на ухабе,» — прошептал дракон, и в его голосе не было насмешки, а лишь тихое, глубокое удовлетворение.

«Я вижу,» — мысленно ответил я, не в силах оторвать от неё взгляд.

«И ты всё ещё думаешь, что это ничего не значит?»

«Заткнись,» — ответил я беззлобно. — «Просто заткнись и дай мне посмотреть.»

Мы ехали на Север. К Храму, где зародился мой род. И я вёз туда самое большое своё сокровище — эту хрупкую, упрямую, гениальную девушку, которая одним своим присутствием растапливала лёд веков. И я готов был ехать так до самого конца света, лишь бы видеть, как её глаза горят огнём, который был куда ярче любого пламени.

Сани, наконец, замедлили ход, подъезжая к подножию ледяной гряды. Моё собственное сердце, которое всю дорогу бешено колотилось в такт копытам ледниковых коней, вдруг замерло и грузно рухнуло куда-то в сапоги. А вдруг? Вдруг все мои приготовления, вся эта дурацкая надежда — напрасны? Вдруг мой Храм, всё, что осталось от истинной, неиспорченной истории моего рода, покажется ей всего лишь грудой старых камней, покрытых инеем? Я, видевший его величавую холодность тысячу раз, вдруг увидел его её глазами — и мне померещились лишь трещины, облупившиеся фрески и давящая пустота.

— Мы на месте, — проговорил я, и мой голос прозвучал непривычно хрипло, будто я не дракон, а подросток, впервые ведущий девушку на бал.

В горле стоял ком. Вдруг она разочаруется? Вдруг её учёный взгляд увидит не величие, а лишь немые камни, и всё это путешествие, вся моя надежда — окажутся смешной иллюзией? Я, который одним взглядом мог остановить лавину, сейчас дрожал от страха перед мнением одной-единственной «пустышки». Это был самый отчаянный поступок в моей жизни — показать ей самое сокровенное и позволить этому решить мою судьбу.

Я помог ей выбраться из саней, с завидным упорством вновь закутывая в тот проклятый шарф, который она в своём возбуждении тут же пыталась снять. Взяв её под локоть — боги, как же она хрупка! — я повёл её по узкой, вырубленной в вековом льду тропе. Мы сделали последний поворот.

И тогда я увидел. Увидел так, словно не видел никогда.

Храм Влюблённых. Он не просто стоял — он парил между небом и землёй, вмороженный в скалу, словно самый совершенный самородок божественного льда. Лучи заходящего солнца играли на его бесчисленных гранях, и он горел, как гигантский кристалл, переливаясь всеми оттенками золота, розового огня и той самой холодной синевы, что текла в моих жилах. Резные арки, столь древние, что память о их создателях стёрлась даже у звёзд, уходили ввысь, и я впервые подумал, что они стремятся не к власти, а к чему-то вечному и прекрасному. Воздух звенел от безмолвной, величественной музыки, и я понял: это не просто место силы. Это дом.

Я замер, позволив этому зрелищу омыть меня. И в этот миг до меня дошло с ослепительной ясностью: я привёл сюда не просто археолога. Я привёл её к истокам своей крови. Я открыл ей самую сокровенную страницу своей истории.

Я посмотрел на Крис.

Она стояла, не двигаясь, закутанная в свои меха, как маленький исчезающий комочек у подножия гиганта. Её рот был приоткрыт, а глаза… Боги, её глаза. Они стали огромными, поглощая всё это великолепие, и в них не было простого любопытства — там был благоговейный, почти мистический ужас и восторг перед встречей с живой легендой.

— Боги… — выдохнула она, и это было не слово, а шёпот души, затаившей дыхание. — Это же… Этерианский нексус доклассической эпохи… Я читала о таких… теории, обрывки записей… Но чтобы один из них сохранился так… Это же находка века!