Неделя пролетела в сумасшедшем ритме. Я метался между замком, где томилась Крис, погружённая в свои библиотечные изыскания, и лагерем археологов, где кипела работа.

Каждый раз, возвращаясь в замок, я чувствовал себя предателем. Я входил в библиотеку, и её лицо озарялось радостной улыбкой, а в глазах читался немой вопрос: «Нашёл ли ты что-то новое?» И я был вынужден отводить взгляд, бормоча что-то невнятное о скучных отчётах с рудников. Ложь давила на грудь тяжёлым, холодным камнем. Я, который мог одним взглядом заморозить реку, сейчас таял от чувства вины под лучами её доверчивого взгляда.

Я выбивался из сил, пытаясь быть везде, контролировать всё, и к концу недели чувствовал себя так, будто меня прогнали через ледяную мясорубку.

В последний день, когда была поставлена точка в отчёте о пещере, я, не откладывая, принялся за дело. Собрав всю свою мощь, я обрушил свод у входа в пещеру, завалив его глыбами вечного льда и камня. Лучше перестраховаться. Пусть дорогу к той тьме знают только мы.

Грохот был оглушительным. Пыль столбом поднялась к небу. Я стоял, тяжело дыша, наблюдая, как вход в кошмар исчезает под тоннами камня и льда. Это был акт отчаяния. Признание своего бессилия перед лицом той угрозы. Я не мог уничтожить её, но я мог запереть, похоронить, сделать вид, что её не существует. Это было трусливо. И это было единственное, что я мог сделать, чтобы защитить её.

И вот, когда пыль осела, а я, удовлетворённо вытирая руки, наблюдал за результатом своего труда, позади раздался знакомый, полный недоумения голос:

— Сириус?.. Элвин? Лина? Что… что вы все здесь делаете?

Я обернулся, и у меня похолодело внутри.

На опушке стояла Крис. Она была в теплой шубке и теплых мягких сапожках, явно решившая прогуляться, и смотрела на шумный лагерь, на своих коллег, копошащихся у подножия её «тюрьмы», и на меня, покрытого пылью у свежего завала. Её глаза бегали от одного знакомого лица к другому, а на лице застыла полная, абсолютная, шокированная недоверчивость.

Она стояла, вцепившись пальцами в мех своей шубки, будто ища опоры в внезапно пошатнувшемся мире. На щеках играл румянец от мороза, но теперь он казался нездоровым пятном на фоне смертельной бледности. В её глазах не было гнева — пока еще не было. Там была лишь стремительная смена картин: шокированная недоверчивость, попытка осмыслить абсурд происходящего, и, наконец — медленно поднимающаяся из глубины души тёмная волна осознания, что её держали за дуру. Что её изолировали, пока её же команда делала величайшее открытие в её жизни. И что человек, которому она, возможно, начала доверять, был архитектором этой лжи.

Лина застыла, сжимая в белых пальцах свиток, её обычно невозмутимое лицо исказила маска паники. Археологи вокруг замерли, будто школьники, пойманные на списывании. Даже суровый Горд потупил взгляд, понимая, что стал невольным участником этого предательства. Воздух сгустился, став тягучим и горьким, как дым от сожжённых мостов. Радостное восклицание Элвина повисло в тишине, никем не подхваченное, жалкое и неуместное.

— Крис! — радостно воскликнул Элвин, пытаясь спасти ситуацию. — Смотри, кто к нам заглянул!

Мир сузился до её бледного лица и широко раскрытых глаз. Я слышал, как Элвин что-то лопочет, пытаясь залатать брешь, в которую уже хлынул потоп. Но его слова были лишь далеким шумом. Я видел, как в её взгляде, полном шока, проступила первая трещина, а за ней — понимание. Она складывала пазл: мои частые отлучки, усталость, уклончивые ответы. И каждая деталь, как отточенный нож, вонзалась в ту иллюзию безопасности, что я для неё создал.

Но было поздно. Она видела всё. Видела слаженную работу команды, которую она считала далеко и занятой другими проектами. Видела явные признаки масштабных раскопок. Видела меня, своего тюремщика, в самом эпицентре этой деятельности.

И самое главное — она смотрела на нас с таким видом, который ясно говорил: её группа явно что-то обнаружила. Что-то большое. И все они, включая меня, скрывали это от неё.

Её взгляд, полный боли и предательства, медленно поднялся и встретился с моим. В тот миг я не видел ни лагеря, ни завала, ни испуганных лиц Элвина и Лины. Я видел только её. Хрупкую, стоящую по другую сторону невидимой стены, которую я сам и возвёл. Стену из лжи, полуправд и благих намерений. И я понял, что эта стена, которую я строил, чтобы защитить её, теперь рухнула. И под её обломками осталось лежать наше хрупкое, едва начавшееся доверие.

И в этой оглушительной тишине, под прицелом её взгляда, у меня оставалось только два пути. Первый — продолжить копать, нагромождая ложь на ложь, превращая наш хрупкий мостик доверия в неприступную ледяную стену. Второй — сделать то, чего я боялся больше всего с самого начала. Обнажить перед ней ту ужасную правду, что скрывалась в недрах пещеры, и посмотреть, не умрёт ли её ко мне всё ещё тёплое чувство от одного лишь леденящего дыхания этой тайны. И я понял, что отступать некуда. Пришло время выбирать.

Тишина в кабинете была оглушительной. Она висела между нами, тяжёлая и колючая, как грозовая туча. Мы вернулись в замок — я, Крис, Элвин и Лина. Археологи остались в лагере под строгим присмотром Горда, понимая, что стали свидетелями начала личной драмы.

Я стоял у камина, спиной к огню, чувствуя его жар, но внутри оставаясь ледяным. Крис сидела напротив, прямая как струна, её пальцы белыми змейками впились в подлокотники кресла. Элвин и Лина замерли у дверей, будто ожидая приказа или взрыва.

И я выложил всё. Всю правду. От первой встречи с Элвином у пещеры до леденящих душу открытий Лины. Я рассказал о чёрных рунах, о частице древнего зла, о пророчестве и о нашей поездке к Королю. Я говорил ровно, без эмоций, как на судебном заседании, выкладывая факты. Единственное, что я утаил — это историю Храма, связанную с её предназначением, и ту фреску с Древом Любви. Это было моё, и только моё.

Когда я закончил, в камине треснуло полено. Крис не двигалась.

— Почему? — её голос был тихим и хриплым. — Почему ты не сказал мне?

— Чтобы защитить тебя, — ответил я, и это была чистая правда.

— Я не ребёнок, Сириус! Я археолог! Это величайшее открытие в истории, а ты отстранил меня, как… как ненужный инструмент!

Она вскочила с кресла, её глаза горели.

— Немедленно включи меня в группу. Сейчас же.

— Нет, — моё слово прозвучало как удар хлыста. — Это не обсуждается.

— Включи меня!

— Нет.

Она метнула взгляд по кабинету. Её глаза упали на полку с дорогими, но безделушками статуэтками — подарками от вассалов и дипломатов. Она подошла к полке, взяла первую фарфоровую пастушку и, глядя мне прямо в глаза, разжала пальцы. Хрупкий фарфор со звоном разбился о каменный пол.

— Крис! — ахнула Лина.

Я не дрогнул.

Внутри же всё кричало. Каждый удар отзывался ледяной волной по спине. Это был не гнев. Это был ужас. Ужас от того, что я довёл её до этого. Что её тихое, светлое упрямство превратилось в это отчаянное, разрушительное безумие. Дракон рвался наружу, требуя остановить её, схватить, запереть подальше от этих осколков и её собственной ярости. Но я стоял, сжав челюсти до хруста. Это была её буря. И я должен был выстоять её, чтобы она увидела — её гнев не сломит меня.

— У меня хватит денег купить новые. Хоть целую повозку. Это ничего не изменит.

— Включи меня, — повторила она, и её рука потянулась к следующей статуэтке — хрустальному лебедю.

— Нет.

Лебедь взлетел в воздух и разлетелся на тысячи сверкающих осколков.

— Нет.

Фарфоровый дракон.

— Нет.

Резная шкатулка с перламутром.

На седьмом «нет» её рука дрогнула. Это была массивная каменная печатка. Она упала на пол, и один из острых осколков, подскочив, бритвенно чиркнул её по щеке, оставив тонкую алую полоску.

Всё произошло за одно сердцебиение. Я увидел не царапину. Я увидел её кровь. Алую, живую, выступившую на её бледной коже. И всё во мне — ледяной расчёт, гнев, упрямство — рухнуло в одночасье. Перед этим зрелищем не устояла бы никакая логика, никакая стратегия. Сработал инстинкт, древний и простой: видишь кровь того, кого должен защищать — ты уже проиграл. Ты уже опоздал.