Я приоткрываю рот — иначе просто не хватает воздуха. Илья не торопится, не двигается дальше. Только смотрит, не мигая, будто читает каждую мою реакцию.

А потом я чувствую, как что-то твёрдое упирается мне в бок. Мой взгляд сам собой скользит вниз на его ширинку. Мне нравится то, что я вижу. Слишком нравится.

Я сглатываю. Господи… держи меня.

Поднимаю глаза к нему. Снова качаю головой — но теперь уже неуверенно, как будто сама себе противоречу.

— Ну нет, так нет, — спокойно говорит он.

И с этим он поднимает меня с колен так аккуратно, будто я хрустальная, и ставит на пол.

Опять? Он же сам хотел. Я видела — да что там, я чувствовала всем телом, ощущала бедром и прекрасно видела выросший холм в районе ширинки. Ну ладно, Илья. Ещё посмотрим, кто кого.

В магазине мы набираем какой-то абсурдный набор еды, будто собираемся кормить не двоих, а футбольную команду. Илья спрашивает про вино, проходя мимо стеллажей, но я отрицательно качаю головой.

И вот мы снова едем за город. Он куда-то меня везёт, а я даже не спрашиваю — куда. И дело не в том, что мне всё равно. Просто рядом с ним пропадает необходимость всё контролировать. Мне нравится сидеть на пассажирском сиденье и смотреть, как он ведёт авто — спокойно, уверенно, красиво.

Красиво так, как, наверное, он ведёт и в сексе… От этой внезапной, горячей мысли я краснею. А что? Мне кажется, я до сих пор чувствую его ладонь на внутренней стороне бедра.

Едем недолго — или это мне так кажется. Он сворачивает после указателя «Рубское озеро». Я слышала о нём, но сама никогда не бывала.

И когда дорожка выводит нас к воде, дыхание у меня срывается.

Озеро лежит среди густых деревьев, будто спрятанное в чаше из зелени. Вода — прозрачная, до странности чистая, с лёгкими солнечными бликами на мелкой ряби. Пахнет травой, нагретой хвойной смолой и чем-то совершенно летним — спокойствием, свободой. Воздух здесь другой: мягкий, влажный, прохладный. Тихий. И у меня от этой тишины внутри тоже всё становится тихо и широко. Как будто в груди кто-то открыл окно.

Илья ставит машину, достаёт плед и пакеты. А я не удерживаюсь — тянет к воде.

Снимаю босоножки, захожу в озеро. Вода тёплая, ласковая, как будто гладит ступни. Я наклоняюсь, зачерпываю ладонями прозрачную жидкость и смачиваю руки, шею, декольте. Сразу легче — сегодня всё-таки невыносимая жара.

— Если ты так продолжишь, — слышу за спиной, — дети в округе узнают, чем занимаются родители за закрытой дверью спальни.

Обернувшись, вижу Илью на самой кромке воды. Он смотрит на меня так, будто я — нечто опасное, желанное и слишком манящее.

И я понимаю, что со стороны мои движения и правда выглядели… чересчур эротично. Ну а что он думал? Только ему позволено доводить до дрожи и потом даже не поцеловать?

— Охладись, — говорю я и брызгаю в него водой.

Но, конечно, ни одна капля до него не долетает.

— Мазила, — усмехается он.

Разувается, закатывает брюки до колен и заходит в воду.

Всё. Мне конец. Сейчас он окатит меня так, что высохну только завтра.

Я смеясь убегаю от него по мелководью. Подол уже мокрый, но мне всё равно. Илья даёт фору, затем наклоняется и резко брызгает на меня большим веером воды — его ладонь легко зачерпывает её раза в три больше, чем моя.

Мы смеёмся, как дети. Вода летит на лицо, на платье, на волосы. И мне так хорошо. Легко. Свободно.

Но вдруг Илья резко останавливается. Оглядывается по сторонам — внимательно, резко. Что-то в нём меняется.

Я тоже смотрю вокруг. Метрах в сорока отдыхают несколько человек. Илья снова переводит взгляд на меня — и его лицо становится серьёзным, слишком серьёзным.

— Ладно. Довольно, — произносит он низко, почти строго, сглатывая. Его взгляд опускается мне на грудь.

Я следую за ним взглядом — и ойкаю. Верх платья полностью промок. А под ним — то самое кружевное бельё, тонкое, почти прозрачное, не скрывающее ничего. Ткань облепила грудь, и соски проступают так отчётливо, что я сама смущаюсь.

Прижимаю руки к груди и иду к машине.

Хорошо хоть взяла банное полотенце — вдруг захочу просто побродить по берегу.

Прижав грудь, оборачиваюсь полотенцем и подхожу к Илье.

— Тебе будет неудобно в мокром, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — Давай я подержу полотенце, а ты через голову снимешь платье.

Он видит мой возмущённый взгляд и добавляет:

— Обещаю не смотреть.

И улыбается. Так — хитро, тепло, опасно. Что хочется либо ударить его по этой улыбке, либо поцеловать. И непонятно, что именно сильнее.

Но он прав. Платье действительно прилипло и неприятно холодит.

Мы отходим чуть в сторону, за дерево, чтобы нас не было видно компании. Илья становится лицом ко мне, оборачивает вокруг меня полотенце и держит его крепко.

— Не смотри, — предупреждаю.

Он демонстративно запрокидывает голову к кроне дуба. Я быстро стягиваю мокрое платье, выхватываю концы полотенца из его рук и закручиваю его на груди.

Теперь я хотя бы не в мокрой ткани… Но полотенце едва прикрывает пятую точку.

И только сейчас до меня доходит, что под ним — тонкое кружевное бельё. Очень пикантные и не очень закрывающее трусики. Слишком.

Ну и дура же я. Нет бы надеть что-то нормальное.

Стараюсь присесть на пятки так, чтобы несчастное полотенце не задралось и не открыло лишнего. Глаза падают на финики. Никогда их не любила. Только в студенчестве пробовала — и всё, не моё. А теперь… будто жить без них не могу. Только их и ем.

Может, это моя девочка любит финики, а не я?

— Марина, — Илья смотрит с тем самым нежно-насмешливым прищуром, — мне, конечно, не жалко. Но у нас кроме фиников есть ещё кое-что много еды.

Я молча киваю и отправляю в рот ещё один.

— Твой любимый фрукт? — спрашивает он.

Я снова киваю, жуя.

— А я люблю яблоко.

Яблоко? Как-то… просто. И в то же время понимаю, что я о нём вообще ничего не знаю.

Прежде чем мозг успевает включить фильтр, язык выдаёт:

— А почему ты развёлся?

О Господи. Это я сказала? Вслух?!

Но Илья не моргает, не отводит взгляда. Его лицо остаётся спокойным, уверенным, даже немного задумчивым.

— Потому что там не было любви, — отвечает он так просто, будто произносит прогноз погоды.

Я замолкаю. Он не прячет правду. Не оправдывается. Не демонизирует.

Илья делает вдох и продолжает:

— Мы познакомились в университете. Учились на одном потоке. Лена… — он улыбается как человек, который вспоминает что-то далёкое, — она была самой красивой на курсе. Я, как и многие, видел в ней идеал. Символ успеха. Мне хотелось завоевать её — и у меня получилось.

Он на секунду опускает взгляд, будто собирая мысли.

— Мы поженились после второго курса. И… — он чуть пожимает плечами, — какое-то время мне казалось, что всё правильно. Что так и должно быть. Но спустя пару лет я понял: я не чувствую её. Знаешь… она никогда не была плохим человеком. Просто мы оба выбрали не друг друга, а картинку. Иллюзию. Она искала стабильности, статуса. Я — подтверждения своей силы, что ли… что могу добиться самой недоступной девушки потока.

Он проводит ладонью по волосам.

— Мы были вместе, но не были близки. Разные цели, разные ценности, разные темпы жизни. Мы не ругались, не устраивали сцен — просто… жили параллельно. И я поймал себя на том, что мы два года не разговаривали по-настоящему. Не виделись толком. Я в первой половине дня был в университете, а затем допоздна в работе, она — в своей жизни, и между нами не осталось даже ниточки.

Он смотрит прямо на меня — честно, открыто.

— Я не хотел лгать ей или себе. И не хотел прожить жизнь рядом с человеком, который никогда не станет мне родным. Мы спокойно поговорили. Поняли, что нам пора идти дальше — каждому своим путём.

Я смотрю на него и понимаю, что он не просто «развёлся». Он вырос. Смог признать ошибки. Смог уйти, не разрушив, а сохранив уважение.

И от этого он кажется ещё притягательнее.