— Марин… он тебя что, уволил? Почему ты дома в четыре часа дня?!

— Нет, не уволил. Пока… — отвечаю спокойно, тихо.

Даже слишком тихо. Я сама слышу, как ненормально звучит мой голос. Оля, наверное, на том конце уже крестится.

— Оль… приезжай. Сейчас. Пожалуйста.

— Ой, ты мне вообще не нравишься. Вылетаю! Сейчас девочкам в кадрах скажу, что меня директор отправила на почту, — слышу тихий смешок. — И тебя “отпрошУ”, скажу, что у тебя важное совещание и ты не появишься до конца дня.

— Окей. Жду.

— Лечу, родная! Потерпи! Скорая помощь психологической поддержки, собутыльник и жилетка уже выехали! — слышу щелчок замка, она закрывает приёмную. — Так… сколько анестезии брать? Одну? Две бутылочки?

Потом вспоминает:

— Ой, тебе же нельзя! Вдруг ты уже бебика носишь, — хихикает. — Тогда возьму тебе пироженки.

И связь обрывается.

А у меня от её слов в голове начинает стучать мысль, будто палочкой по барабану:

“А вдруг ты уже бебика носишь?”

А вдруг я действительно забеременела от Ильи? Это вообще было не логичное заключение, которое приходило мне в голову, когда я пыталась объяснить его… ну вот это вот «опрометчивое» решение кончить в меня. Но а вдруг я ошибаюсь? А вдруг он просто…

Нет. Нет-нет-нет. Всё, стоп. Меня сейчас разорвёт. Я уже не думаю — я варюcь. Варюсь в собственных мыслях, как пельмень, который забыла вытащить из кастрюли.

Приедет Олька — и там уже думать будем. Коллективно. С экспертным советом. Может, она что-то дельное подскажет… если, конечно, перестанет ржать и включит серьёзный режим.

И с этой мыслью я отправляюсь в ванную. У меня есть минут тридцать-сорок: пока она доберётся на своём «автобус-ноги-автобус», пока забежит в магазин, пока с кем-нибудь по дороге поругается… нормально, успею.

Под горячим душем наконец-то расслабляюсь. Снимаю платье, снимаю бельё… Замираю с трусиками в руках.

Блииин. Порвал. Он так торопливо их стягивал, что порвал кружево.

Вот скажите, за что? Я же девочка не мелкая, и бельё у меня всегда приличное. Никогда не сексуальное, иногда просто красивое, но обязательно кружево — мама ещё в школе приучила: ВСЕГДА покупай комплекты. ВСЕГДА. И выбирай такие, чтобы себе самой нравиться, а не чтобы «практично».

И вот я стою, смотрю на это кружево, на эту трагическую дыру сбоку, как будто у меня погибла боевая подруга. Понятно, зашить нельзя — выкидывать.

Ну ладно. У меня к каждому лифчику по две пары трусиков — стратегический запас. Прорвёмся.

Сполоснувшись (и вымыв голову второй раз, потому что вдруг стану умнее), завариваю чай — травный, бабушкин, из этих её бесконечных баночек: липа, чабрец, мята, всё как она любит всучивать. Сама бабушка уверена, что эти сборы лечат от всего: от ОРВИ до плохого настроения.

И вдруг — звонок в домофон. Ничего себе, метеор. Быстро.

Открываю, не спрашивая, и замок в двери тоже щёлкаю. Но когда раздаётся звонок уже в дверь — я в ступоре.

Не Оля. Оля никогда не звонит. Она просто заходит.

Кто это?

И сердце у меня начинает лупить так, будто стучит в дверь раньше меня. Абсолютно идиотская мысль: Илья вернулся.

С чего бы?? Он уехал. Он попрощался. Стоп, Марина, мать твою, включи мозги.

Подхожу к двери на ватных ногах и молюсь только об одном: чтобы не он.

Заглядываю в глазок. Фух. Не он.

Открываю дверь — передо мной молодой парень. Улыбается. И тут нагибается и с пола поднимает… это.

Корзину. Огромную. Нет, ОГРОМНУЮ — такую, что в руках тяжело держать.

— Цветаева Марина Юрьевна?

— Да… — выдыхаю я, как будто призналась в преступлении.

— Получите и распишитесь.

И уже шагает внутрь — потому что эту корзину иначе не донести. Я просто показываю на гостиную, не чувствуя лица.

— Молодой человек… а вы не ошиблись? Это точно мне?

— А вы же Цветаева Марина Юрьевна?

— Я…

Он даёт мне планшет, я расписываюсь автоматически, как робот на подработке.

— А от кого цветы?

— Не могу сказать… — парень пожимает плечами, но глаза хитро блестят. — Только одно могу — девочки три раза переделывали композицию. Я ещё на базу гонял за дополнительными цветами. Покупателю всё время казалось, что она «недостаточно нежная».

Он улыбается, кивает и уходит.

А моя квартира уже наполняется запахом роз, пионов, ранункулусов и гипсофилы — такой мягкой, пушистой, будто облака рассыпали по корзине.

И я стою. Держусь за дверной косяк. Смотрю на этот цветочный апофеоз.

И в голове стучит только одно: Илья…

Я подхожу к корзине и ищу записку. Её нет.

В следующую секунду из коридора раздаётся голос Ольки:

— Ничего себе ты меня ждёшь, дверь аж нараспашку! Видать, серьёзно тут у тебя назревает.

Но я не иду её встречать. Не двигаюсь. Впиваюсь взглядом в сообщение, только что пришедшее с неизвестно-известного номера:

«Да, это от меня».

Я даже не успеваю вдохнуть, как в гостиную влетают каблуки, пироженки, бутылка и Олька, которая тащит всё это одновременно и при этом комментирует:

— ОФИГЕТЬ… ОФИГЕТЬ… ОФИГЕТЬ, — повторяет она, подходя к корзине. — Да это не корзина, а мать её, ботанический сад! — и с наслаждением затягивается носом. — Ммм… дорогие цветы действительно пахнут иначе. Это что, Марин? Кто у нас Буратино с золотым ключиком? Она ж стоит как моя зарплата за… да ладно, за полгода! От кого?

Я стою, как окаменевшая, и даже не знаю, с чего начать.

— От него, — говорю тихо, будто она сама должна догадаться.

— От кого «от него»? — щурится Оля. — Марина, не мучай. Кто? Попутчик?

Я киваю. Горло сухое, как будто я песок глотаю.

— Марина… — она поднимает палец. — Ты там явно ТАКОЕ вытворяла, если мужик ТАКИЕ корзины присылает. Хотя подожди… — она хмурится. — Вы же телефонами не обменивались? Как он узнал, где ты живёшь? Марин… от кого цветы? Нормально скажи.

Ну правда — чего тянуть.

— От Ильи.

Её брови начинают съезжаться к переносице. Вижу, как в голове у неё раскручивается механизм понимания.

— В смысле… от Ильи? От нашего Ильи? От генерального?

Я снова киваю.

— Марина… либо я дура… либо лыжи не едут. Ты сразу сказала, что цветы от попутчика, а сейчас — что от генерального? — смотрит она, не моргая.

Я молчу.

— СТОП, — она поднимает ладони. — Подожди. Попутчик и генеральный — ОДИН человек?!

— Да.

— ОХ-РЕ-НЕТЬ.

Даже корзина, по-моему, дрогнула.

— Вот именно, — пробую улыбнуться. Не выходит.

Оля делает широкий жест, ищет глазами место для «гостинцев» и падает на диван так, будто диван обязан разделить с ней весь этот шок.

— Нет, мать… — она откидывается назад. — Это надо присесть. И желательно надолго. И желательно с алкоголем. Без вина тут разборки не будет.

Она указывает на корзину:

— Ты понимаешь, ЧТО это? Это не «привет». Не «удачи на работе». И даже не «извини, что был груб». Это прямое заявление. Даже не намёк — намёчище. Ты что ему сделала?!

— Да ничего.

— Ага. А он просто так тратит на тебя сумму, которую мой Сашка за месяц не зарабатывает. Конечно.

Я закрываю лицо руками.

— Оль…

Она мгновенно становится серьёзной.

— Ну? Рассказывай. Всё. С самого начала. Как ты вошла в купе…

И я рассказываю. Всё. Про то, как он сначала выставил меня, потом вернул. Про накрытую шикарную поляну. Про то, как он бегал за презервативами. Про свою легенду с латексом. Про то, как мы трахались — первый раз с открытой дверью, второй с закрытой.

Оля лишь швыряет комментарии:

— Вот молодец.

— Ого, два раза подряд!

— Секс-бомба ты моя!

— Не зря трусики с секретом купила…

Я рассказываю, как когда проснувшись избегала его взгляда, как он посадил меня в такси, как узнал мой адрес. Как сегодня появился в кабинете. И замолкаю.

— И что? Куда ездили?

Я краснею. Она ржёт:

— Ну, Илюша… ну молодец. Развести тебя три раза за двенадцать часов — это талант. Марин, ну как он?