Подхватив тяжёлую корзину, Хан Ло пошёл рядом, стараясь не отставать от телеги, которую неторопливо тянул бык. Старик не умолкал, жалуясь на дороговизну места на базаре, капризы погоды и нынешний урожай. Хан Ло отвечал коротко, больше прислушиваясь и прикидывая, как теперь он войдёт в город не один, а вместе с местным.

Приближаясь к воротам, он впервые как следует рассмотрел городские стены: издали их силуэты казались размытыми, будто сам город вырос из тех же серых камней, что лежали вдоль обочин. Уже ближе к проёму в стене он заметил, что рядом с воротами вывешены портреты — грубо нарисованные углём лица, кое где дополненные списками и особыми приметами. Ещё издали Хан Ло позволил себе внимательно, но без излишнего любопытства пробежать по ним взглядом: ни его нынешнего лица, ни старой маскировки среди разыскиваемых не оказалось.

Бык тем временем всё так же тянул телегу к проходу. Стражников оказалось не меньше восьми: четверо у самих ворот, остальные — на стене и чуть поодаль. Никто из них не задержал взгляд на старике с телегой и сопровождающем его юноше дольше пары секунд.

Через ворота они прошли без задержек: стража была куда больше занята караванщиками, тяжёлыми возами и спорящими торговцами. Для раннего часа, когда базар только разворачивался, поток людей был достаточно плотным, и ещё один человек с корзиной фруктов в руках нисколько не выделялся.

За воротами суета сразу стала заметнее, но у самой стены не было ни прилавков, ни тесных рядов — лишь спешащие по делам горожане с тюками, рабочие с носилками да пара мальчишек, крутившихся неподалёку.

Старик вскоре нашёл сына, и они вместе направились в сторону базара. Когда телега остановилась, а корзины свалили с борта, сын с искренней благодарностью пожал Хан Ло руку, протягивая несколько гладких яблок:

— Спасибо за помощь, друг. Мы бы точно не донесли всё сами.

Старик добавил, вручая ему свёрток с фруктами:

— Выручил по настоящему. Путь — вещь тяжёлая, а добрые люди не на каждом шагу попадаются.

— Удачной торговли, — ответил Хан Ло, принимая свёрток и мягко растворяясь в людской толпе.

Он не стал сразу покидать базар.

Гул голосов, запахи дыма, пряностей, сырой земли и свежих овощей после недавних дождей — всё это не отталкивало, а, напротив, притягивало. Базар был таким местом, где люди болтали без умолку, спорили, жаловались, хвастались. Здесь привыкли говорить вслух всё, что накипело. А значит — здесь можно было узнать куда больше, чем в любом официальном доме.

«Базар и трактир, — подумал Хан Ло, — два лучших места, где можно собрать сведения, не задавая ни единого вопроса. Нужно только быть рядом и слушать».

Он медленно двинулся вдоль рядов, не торопясь. Свёрток с фруктами теперь лежал в мешке, руки были свободны, шаг — внешне расслабленным. Со стороны он выглядел просто ещё одним парнем с дороги, чуть усталым, но ничем не примечательным.

Сначала ему бросились в глаза грубые прилавки, сбитые из неровных досок, и шкуры, натянутые от солнца. На одних рядах лежали корнеплоды, связки сушёных трав, горки зерна. На других — глиняная посуда, ножи с грубой шлифовкой, простая одежда, верёвки, корзины. В узком ряду сбоку торговали рыбой: тяжёлый влажный запах, холодные блестящие туши на деревянных настилах, мелкая чешуя, прилипшая к пальцам продавцов.

Рядом, под навесом, какая то женщина продавала горячую похлёбку: из деревянного чана тянулся пар, пахло варёным нутом, луком и чем то жирным, терпким. Люди останавливались, отдавали монету, садились на корточки у стены и, дуя на ложки, ели молча, с видом людей, ценящих любой горячий глоток.

Он шёл дальше. И слушал.

— Я ж тебе говорю, медные листья подорожали! — возмущался один торговец. — Теперь за пучок не меньше трёх чейнов беру.

— Да какие тебе три чейна, два — и то много, — огрызнулся покупатель. — Ты ж прошлой осенью по одному отдавал!

«Чейн…» — отметил про себя Хан Ло.

Чуть дальше двое спорили о цене на овечьи шкуры:

— За такую — не меньше двух медных листьев! — уверенно заявил хозяин прилавка. — Смотри, какая выделка.

— Да за полтора чейна у Тана на углу лучше шкуру возьму, — буркнул мужик. — Не задирай цены.

«Медный лист… чейн…» — повторил мысленно Хан Ло.

У прилавка с железной мелочёвкой, где продавали гвозди, пряжки и застёжки, на краю стола лежала дощечка с аккуратной надписью. Делая вид, что рассматривает пряжку, он краем глаза прочёл: «10 чейнов = 1 медный лист».

Так. Один медный лист — десять чейнов.

Он отошёл немного в сторону, поудобнее перехватил дорожный мешок, будто просто устраивая его по плечу, и нащупал пальцами кожаный мешочек внутри. Металл глухо звякнул. Он не стал вытаскивать его полностью — только так, чтобы просунуть внутрь два пальца и на ощупь оценить содержимое. Пластины были разными: одни — тонкими и лёгкими, другие — толще и тяжелее. Одну он осторожно подхватил и выдвинул к самому краю горловины.

На тусклом свету базарной улицы металл отливал жёлтым. На одной стороне была выбита ветка с тремя листьями, на другой — круг и стилизованный, ломкий на вид знак, похожий на молнию.

«Похоже на монету старшего порядка», — подумал он.

Он быстро втолкнул пластину обратно, затянул мешочек и убрал его поглубже, под фрукты. То, что у него были деньги, лучше не показывать до тех пор, пока он сам не поймёт, насколько они ценны.

Чуть позже, у следующей лавки, он услышал разговор женщины с хозяином:

— Два серебряных лотоса? Ты меня за дурочку держишь?

— Женщина, — с деланным терпением ответил тот, — это тонкая работа. Ты сама знаешь, что один серебряный лотос — это десять медных листьев. Не хочешь — не бери.

«Серебряный лотос… десять медных листьев… сто чейнов», — отметил он.

Ещё немного послушав перебранки вокруг, он уловил и другое:

— За такую работу меньше золотого лотоса не дам.

— Золотой? Ты спятил. Половину серебром, остальное — медью.

Теперь сомнений не оставалось: пластины в его мешочке, судя по цвету и изображению лотоса, были золотыми — золотые лотосы. Значит, у него на руках — сумма, с которой в таком городе можно не просто выжить, а некоторое время жить очень даже неплохо.

«Хороший старт, — сухо отметил он. — Надолго не хватит, но в нищете умирать не придётся».

Запахи базара постепенно сменились другим — резким, терпким ароматом сушёных корней и горьких листьев. Здесь лавки были уже не уличными прилавками, а врезанными в каменные дома, с низкими порогами и вывесками над входом. Над одной из дверей висела дощечка с выжженным знаком: контур ступки и пестика. У порога — пучки подвешенных трав.

«Аптека», — решил Хан Ло.

Он вошёл.

Внутри было тихо и прохладно. Узкое помещение тянулось вглубь, вдоль стен высились стеллажи с десятками маленьких выдвижных ящичков. На полках стояли глиняные банки с приклеенными бумажными ярлыками, под потолком сушились пучки трав. В дальнем конце, за низким прилавком, седой мужчина в простом, но чистом халате что то перетирал в ступке; рядом, на столике, лежали разложенные корешки.

Аптекарь поднял голову, прищурился, оценивая вошедшего быстро, но без враждебности.

— Что ищешь, молодой человек? — голос у него был хрипловатый, но спокойный.

Хан Ло заранее решил, что не станет называть названия — тем более местныхтрав он не знал. Он сделал пару шагов вперёд и медленно ответил:

— Мне нужны травы. Для… дедушки. — Он слегка запнулся на слове, но тут же продолжил, будто уточняя: — В деревне остался. С ним такое: после тяжёлой работы руки и ноги начинают дрожать, иногда сводит судорогой, то слабость, то сердце бьётся часто, как будто от страха. Спит плохо — либо долго не может заснуть, либо просыпается от любого шороха. Говорит, что иногда будто не чувствует кончиков пальцев, а иногда голова кружится. Врачи у нас далеко, да и он старый, не любит их…

Он описывал собственные симптомы — последствия яда и истощения, слегка сдвигая акценты в сторону «старости». Аптекарь слушал, чуть наклонив голову, время от времени касаясь пальцами подбородка.