Он встал, загораживая нас собой.

— Тамара, уведи детей, — скомандовал он тихо.

— Я сама открою, — раздался голос Тимура… нет, не Тимура. Новый начальник охраны, Сергей. Он вошел в столовую, выглядя слегка смущенным. — Дамиан Александрович, там… курьер. Срочная доставка. Лично в руки.

— Проверили?

— Да. Цветы. И конверт.

Дамиан кивнул.

— Давай сюда.

Сергей внес огромную корзину белых роз. И маленький, плотный конверт кремового цвета.

Дамиан взял конверт. Ощупал его. Вскрыл.

Достал карточку.

Прочитал.

И рассмеялся.

— Что там? — я подошла к нему, чувствуя укол старой, забытой тревоги.

Он протянул мне карточку.

Там, витиеватым почерком, было написано:

«Поздравляю с годовщиной вашей победы. Живу, процветаю, помню добро. p.s. В Аргентине отличные стейки. О. В.»

Оксана Волкова.

Она помнила.

Сегодня было ровно два года с того дня, как мы уничтожили «Систему».

Я выдохнула.

— Она жива.

— И, судя по всему, счастлива, — Дамиан обнял меня за талию. — Как и мы.

Он посмотрел на часы.

— У нас есть час до футбола. Дети с няней. Охрана на периметре.

Он наклонился к моему уху.

— Как насчет того, чтобы проверить звукоизоляцию в твоем кабинете, госпожа вице-президент?

Я посмотрела на него. На кашу на его носу. На шрам над бровью.

На моего мужа.

— Я думаю, это отличное стратегическое решение, — прошептала я.

Мы шли по коридору своего дома, держась за руки.

Позади осталась война. Впереди была жизнь.

И мы собирались выжать из неё всё. До последней капли.

Дверь моего кабинета закрылась с тяжелым, солидным щелчком.

Я повернула замок. Два оборота.

Раньше этот звук вызывал у меня панику. Звук тюремной камеры. Звук ловушки.

Дамиан тоже помнил это. Он стоял посреди комнаты, глядя на мою руку на ключе, и в его глазах мелькнула тень прошлого. Тень того мужчины, который выламывал двери, чтобы контролировать каждый мой вздох.

— Ты нарушаешь правила, госпожа вице-президент, — прошептал он, подходя ко мне. — В этом доме нет закрытых дверей.

— Правила изменились, — я развернулась к нему, прижимаясь спиной к прохладному дереву двери. — Теперь мы запираемся не от кого-то. А для кого-то.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор, спустя два года, подкашивались колени.

— Справедливо.

Дамиан уперся руками в дверное полотно по обе стороны от моей головы, заключая меня в кольцо. Он все еще был в футболке со следами каши, домашний, теплый, пахнущий молоком и дорогим табаком. Но взгляд… Взгляд остался прежним. Голодным.

— Ты знаешь, что я сейчас сделаю? — спросил он низким голосом, наклоняясь к моей шее.

— Догадываюсь. Ты будешь вести переговоры о слиянии.

— Агрессивном слиянии, — поправил он, касаясь губами пульсирующей жилки под ухом.

Мои пальцы зарылись в его волосы.

В этом кабинете, среди папок с отчетами, чертежей реабилитационного центра и строгого дубового декора, мы любили друг друга не как муж и жена, прожившие вместе вечность. Мы любили друг друга как любовники, которые украли этот час у всего мира.

Я стянула с него испачканную футболку.

Мои ладони легли на его грудь.

Шрам.

Широкий, белесый рубец на правом плече. След от пули снайпера. След той ночи, когда я чуть не потеряла его.

Я провела по нему пальцем.

Дамиан замер. Он не любил, когда я трогала его шрамы. Для него это было напоминание о слабости. О том моменте, когда он не смог защитить себя.

Но для меня это была карта нашей любви.

— Болит? — спросила я тихо, глядя ему в глаза.

— Только когда меняется погода, — он перехватил мою руку и поцеловал запястье. — Или когда ты смотришь на него с такой грустью. Не надо, Лена. Это просто старая отметина.

— Это память. О том, что мы не бессмертны.

— Мы бессмертны, пока мы вместе, — он подхватил меня под бедра, легко, как пушинку, и посадил на край массивного письменного стола, смахнув стопку бумаг.

Документы разлетелись по полу белым веером.

Мне было все равно.

Ему было все равно.

В этот момент не существовало холдинга «Барский Групп». Не существовало прошлого с его грязью и ложью. Существовала только гравитация, которая тянула нас друг к другу.

Его поцелуи были жадными, глубокими. Он пил меня, как воду в пустыне.

Я расстегнула его домашние брюки. Мои руки дрожали, как в первый раз.

Это было удивительно — спустя столько времени, пройдя через ад, предательство и кровь, мы сохранили этот трепет. Эту электрическую дугу, которая пробивала воздух между нами.

— Ты моя, — шептал он, входя в меня. — Моя жизнь. Моя кровь. Моя.

— Твоя, — выдыхала я, запрокидывая голову, глядя на лепнину потолка, которая расплывалась перед глазами. — Всегда.

…Потом мы сидели на полу, прислонившись к ножкам стола, среди разбросанных листов годового отчета. Я была в его рубашке (он отдал мне свою, потому что мое платье пострадало в процессе «переговоров»), а он сидел с обнаженным торсом, перебирая мои волосы.

Солнечный луч полз по ковру, освещая пылинки, танцующие в воздухе.

— Знаешь, — задумчиво произнес Дамиан, наматывая прядь моих волос на палец. — Я думал, что счастье — это контроль. Когда ты знаешь, где каждый цент, каждый человек, каждая угроза.

— А сейчас?

— А сейчас я понимаю, что счастье — это когда ты можешь потерять контроль и знать, что тебя поймают.

Он посмотрел на меня. Серьезно. Глубоко.

— Ты поймала меня, Лена. Тогда, в бункере. И сегодня. И каждый день.

Я положила голову ему на плечо, касаясь щекой шрама.

— Мы поймали друг друга, Барский. Мы — система сдержек и противовесов.

— Кстати, о системе, — он потянулся к валяющимся брюкам, достал телефон. — Мне нужно позвонить Тимуру… тьфу, Сергею. Новому начальнику охраны. Пусть проверит периметр перед футболом.

Я напряглась. Имя Тимура все еще вызывало фантомную боль.

— Ты все еще ждешь удара?

— Я всегда жду удара, Лена. Это моя природа. Но теперь я жду его не со страхом, а с интересом. Пусть приходят. У нас есть, чем их встретить.

Он быстро набрал сообщение, отложил телефон.

— Все. Час прошел. Дети, наверное, уже разнесли детскую.

— Алиса точно командует парадом, — улыбнулась я. — Она вся в тебя.

Дамиан встал, подал мне руку.

— Идем. Нам нужно привести себя в порядок. И… Лена.

— Да?

Он притянул меня к себе, заглядывая в глаза.

— Спасибо за сына. И за дочь. И за то, что ты не сбежала тогда, с тем ключом.

— Я не могла сбежать, Дамиан.

Я коснулась его губ своими.

— От себя не убежишь. А ты — это я.

Мы вышли из кабинета, оставив за спиной разбросанные бумаги и эхо нашей страсти.

Впереди был коридор, залитый солнцем.

Впереди был смех наших детей.

Впереди была жизнь, которую мы выгрызли у судьбы зубами.

— Кто последний до душа — тот моет Алису! — крикнул Дамиан и побежал по коридору, как мальчишка.

— Эй! Это нечестно! У тебя ноги длиннее! — я рванула следом, смеясь.

В этот момент я поняла: мы победили окончательно.

Не врагов. Не систему.

Мы победили тьму внутри нас.

Вечер опустился на Сады Майендорф мягким, золотым покрывалом.

Я сидела на широких ступенях террасы, поджав ноги. На моих коленях, устав бороться с гравитацией и собственным любопытством, уснула Алиса. Ее маленькая ручка крепко сжимала мой палец, а щека, пахнущая молоком и детским кремом, прижалась к моему животу.

Воздух пах свежескошенной травой и остывающей землей. Где-то в лесу начали перекличку ночные птицы, но теперь этот звук не казался мне тревожным. Это была музыка моего дома.

На газоне, в лучах заходящего солнца, шла битва.

Дамиан и Миша играли в футбол.

Это было зрелище, достойное финала Лиги Чемпионов. Миша, раскрасневшийся, в сбитых на коленках джинсах, вел мяч с упорством маленького бульдога. Дамиан, все еще босой, в той самой мятой футболке, поддавался ему, но делал это так искусно, что сын верил в свою безоговорочную победу.