При виде меня Дамиан открыл глаза. Серые, мутные от боли.

— Я же сказал тебе идти наверх, — прохрипел он.

Я вошла в комнату, закрыв за собой дверь.

— Я не умею выполнять приказы, когда моему мужу больно, — сказала я твердо.

Я подошла к нему. Мужчина в сером дернулся, преграждая путь, но Дамиан махнул левой рукой.

— Оставь.

Я встала перед ним на колени. Посмотрела на рану. Глубокая царапина от пули или осколка стекла, рваные края. Кровь текла по бицепсу, капая на дорогую обивку кресла.

— Тебя пытались убить, — сказала я. Не вопрос. Утверждение.

— Пытались, — он криво усмехнулся. — Непрофессионально.

— Больно?

— Терпимо.

Я взяла со стола бутылку виски. Плеснула на чистую салфетку.

— Будет жечь, — предупредила я.

— Давай.

Я прижала салфетку к ране.

Он зашипел сквозь зубы, его тело напряглось, став твердым как камень. Его здоровая рука вцепилась в подлокотник так, что кожа на костяшках побелела.

Но он не оттолкнул меня.

Я держала салфетку, чувствуя, как его горячая кровь просачивается сквозь ткань на мои пальцы.

Мы смотрели друг другу в глаза.

Барьеры рухнули. Больше не было «хозяина» и «куклы». Были мужчина и женщина в осажденной крепости.

— Я найду их, Лена, — прошептал он, глядя мне в зрачки. — Я вырежу их всех. Никто не смеет стрелять в меня, когда меня ждет дома сын. И ты.

— Я знаю, — ответила я.

В этот момент дверь распахнулась, и вошел врач с чемоданом.

— Освободите помещение, — скомандовал он.

Я встала. Мои руки были в крови Дамиана.

— Я буду ждать, — сказала я. — Я не лягу спать, пока ты не придешь.

Дамиан кивнул. Едва заметно.

Я вышла из кабинета, чувствуя на себе взгляд мужчины в сером. Взгляд, полный подозрения.

Мне нужно было избавиться от садовника. И от телефона. Срочно.

Пока они не начали копать.

Потому что теперь это была не игра в шпионов. Это была игра на выживание.

Врач вышел из кабинета через двадцать минут. Он вытирал руки влажной салфеткой и выглядел спокойным, как и полагается человеку, которому платят за молчание.

— Жить будет, — бросил он мне, застегивая чемоданчик. — Швы наложил, кость не задета. Ему нужен покой и антибиотики. Я оставил таблетки на столе. И, Елена Дмитриевна… постарайтесь, чтобы он не геройствовал хотя бы пару дней.

Я кивнула, едва слыша его. Мой взгляд был прикован к приоткрытой двери.

Я вошла тихо, как тень.

В кабинете пахло спиртом, йодом и тем же металлическим запахом крови, который теперь, казалось, въелся в обивку мебели.

Дамиан полулежал на кожаном диване, который разложили для него. Рубашку разрезали и выбросили. Его торс был перебинтован: белая повязка ярко выделялась на смуглой коже, охватывая плечо и грудь.

Он не спал. Смотрел в потолок, и в его глазах, затуманенных болью и, вероятно, обезболивающим, плавали темные мысли.

Увидев меня, он попытался приподняться.

— Лежи, — я подбежала и положила руку на его здоровое плечо, удерживая. — Врач сказал — покой.

— Врачи вечно драматизируют, — прохрипел он, но подчинился и откинулся на подушку. Сил у него действительно было немного. — Ты почему не спишь?

— Я же сказала. Я буду ждать.

Я притянула стул и села рядом. Взяла его руку — левую, здоровую. Она была горячей.

— Кто это сделал, Дамиан? — спросила я шепотом.

— Тот, кто хочет занять мое место, — он повернул голову и посмотрел на меня. — Это предупреждение, Лена. Они не стреляли на поражение. Снайпер бил по касательной, чтобы пустить кровь, а не убить. Они хотели показать, что могут достать меня. Даже в бронированной машине.

— Зачем?

— Чтобы я испугался. Чтобы я начал делать ошибки. Чтобы я отдал им то, что они просят.

Он сжал мою ладонь. Слабо, но настойчиво.

— Прости, что втянул тебя в это. Я думал, стены Майендорфа достаточно высоки.

В этот момент у меня внутри все перевернулось.

Он извинялся.

Человек, который купил меня, запер, контролировал каждый шаг — извинялся за то, что подверг опасности.

И я поняла страшную вещь. Я больше не видела в нем тюремщика. Я видела в нем единственного человека, который стоит между мной и хаосом.

И я предала его. Я позвонила Оксане. Я создала риск.

— Тебе не за что извиняться, — сказала я, глотая слезы. — Ты жив. Это главное.

Он закрыл глаза. Лекарства начинали действовать.

— Иди спать, Лена. Я в порядке. Тимур здесь.

— Нет. Я останусь.

Я сидела с ним всю ночь. Меняла холодные компрессы на лбу, когда у него поднялась температура. Давала воды, когда он просил пить. Смотрела, как он спит — беспокойно, хмурясь во сне, бормоча какие-то цифры и имена.

В эту ночь я не была «женой по контракту». Я была просто женщиной, которая боится потерять своего мужчину.

К рассвету он затих и уснул глубоким, ровным сном.

Я встала, разминая затекшую спину.

Часы показывали шесть утра.

В доме было тихо. Охрана сменилась.

Самое время.

Я накрыла Дамиана пледом, поцеловала его в колючую щеку и вышла из кабинета.

В холле дремал дежурный охранник. Увидев меня, он вскочил.

— Елена Дмитриевна? Что-то случилось?

— Нет, — я изобразила усталую улыбку. — Дамиан Александрович спит. Мне нужно… проветриться. Голова раскалывается. Я выйду в сад.

— Я вызову сопровождение.

— Не нужно, — твердо сказала я. — Я буду во внутреннем дворе, у оранжереи. Там камеры на каждом метре. Я хочу побыть одна пять минут. Пожалуйста.

Охранник заколебался. Он знал про «Красный код». Но он также видел, как я всю ночь сидела с хозяином. Я была «своей».

— Хорошо. Но только во внутреннем дворе. И возьмите рацию.

Он протянул мне портативную рацию.

Я кивнула, взяла прибор и накинула шубу прямо на домашнее платье.

Утро было серым и морозным. Снег скрипел под ногами.

Я шла к оранжерее, и каждый шаг давался с трудом. Я чувствовала себя предателем, который идет заметать следы преступления.

Если СБ найдет телефон… Если они проверят звонки… Они увидят номер Оксаны. Жены врага.

Пазл сложится мгновенно: «Жена связалась с врагами, сообщила маршрут, машину обстреляли».

Меня не просто выгонят. Меня уничтожат.

Я вошла в оранжерею.

Здесь было тепло и влажно. Запах земли ударил в нос, напоминая о вчерашнем дне.

— Эй! — позвала я шепотом. — Вы здесь?

Тишина.

Только шелест листьев.

Я прошла вглубь, к хозблоку.

Дверь подсобки была приоткрыта.

Внутри, на перевернутом ведре, сидел старший садовник. Тот самый, с желтыми зубами.

Он курил, стряхивая пепел в банку с водой. Руки у него тряслись.

Увидев меня, он вскочил, уронив сигарету.

— Елена Дмитриевна… Вы чего в такую рань?

— Где телефон? — спросила я без предисловий. — Отдайте его мне.

Он посмотрел на меня исподлобья. В его глазах был животный страх.

— Нету телефона, барыня.

— Что значит «нету»? — я шагнула к нему. — Вы его выбросили?

— СБшники… — он понизил голос до сипа. — Ночью шмон был. Все перерыли. Флигель, шкафчики, мусорки. Искали «жучки», передатчики. Звеерюги.

У меня похолодело внутри.

— Они нашли его?

— Нет, — он криво усмехнулся. — Я не дурак. Я как услышал кипиш, сразу понял — дело дрянь. Я его… того. В печку бросил. В котельной. Сгорел ваш телефончик. Пластик только повонял немного.

Я выдохнула. Ноги стали ватными от облегчения.

Сгорел. Нет улики. Нет звонка.

— Спасибо, — искренне сказала я. — Вы спасли мне жизнь.

— Я свою шкуру спасал, — буркнул он. — Если бы они нашли левую трубу у меня — меня бы на ремни порезали. Хозяин лютует.

Он подошел ближе. От него пахло потом и страхом.

— Только вот… убыток у меня, Елена Дмитриевна. Колечко-то я продать не успел, Пашка его с собой таскает. А телефон денег стоил. И молчание мое… оно теперь дороже стоит. После стрельбы-то.

— Что вы хотите? — я поняла, к чему он клонит. Шантаж продолжался.