Возле горна, спиной ко мне, сидел человек и точил на небольшом вращающемся камне лезвие топора. Он был одет в простую, но крепкую кожаную одежду, не рваную, а именно ношеную, поношенную с достоинством. Его движения были экономными, точными. Рядом, на обрубке дерева, сидел другой, помоложе, и что-то рассказывал, размахивая руками. Их речь была тихой, но я разобрал обрывки:

«…а потом эти балдахины, понимаешь, говорят: „Дух земли разгневается!“ Дух, ага. Как будто тот дух злее, чем трёхдневная похлёбка из нашей „благословенной“ помойной ямы…»

Они говорили о верхах. С презрением, но без злобы. С холодной, усталой констатацией.

Я сделал шаг внутрь. Скрипнула половица под ногой — не половица, а просто доска, брошенная на пол. Оба человека замолкли и повернулись ко мне. Точильщик не бросил работу, лишь замедлил вращение камня. Молодой привстал, его рука привычным жестом легла на рукоять ножа за поясом.

Тишина повисла на несколько секунд. Я ждал окриков, вопросов, угроз. Но точильщик лишь внимательно, оценивающе оглядел меня с ног до головы — замызганный комбинезон, кирзовые сапоги, моё настороженное, вымазанное в подземной грязи лицо.

— Новенький, — произнёс он наконец. Голос у него был низкий, хрипловатый, как у человека, который много говорит сквозь дым и пыль. — С верхов. И не с патрулём. Слишком пахнешь страхом и дерьмом отхожих рвов. А патрули пахнут ладаном и самомнением.

Я кивнул, не находя слов.

— Что ищешь? — спросил молодой. В его тоне не было агрессии, лишь любопытство.

— Интересует, что под ногами, — честно ответил я. — Дренаж этот… Он работает?

Точильщик коротко рассмеялся, сухо, без веселья.

— Работает. Только вот сверху его лет двести как забыли. Заколдовали, говорят. Запечатали. Чтобы дух… — он махнул рукой, закончив мысшь универсальным жестом, обозначавшим всю глубину идиотизма.

— Я не патруль, — повторил я. — Я… строитель. Оттуда. — Я махнул рукой куда-то вверх, в общем направлении неба и своего мира.

— Знаем мы этих строителей, — буркнул молодой. — Каждый новый Верховный Маг что-нибудь да „строит“. Башенку, галерейку. Чтобы имя осталось.

— Я не маг, — отрезал я. — Я по камню и балкам. И вижу, что наверху всё держится на честном слове и гнилых подпорках. А тут… — я обвёл рукой помещение, — тут хоть порядок.

Точильщик наконец отпустил ручку точильного круга. Он вытер руки о тряпку и медленно поднялся. Он был невысок, но плечист, с умными, усталыми глазами, в которых при свете лампы мерцала не магия, а живой, цепкий ум.

— Порядок, — повторил он. — Это потому, что тут маги с их „духами“ не ходят. Тут — наши законы. Закон тяжести. Закон прочности камня. И закон тишины. Тот, кто громко кричит о том, что знает, как надо, — того наверху быстро находят. Или он падает со стены при странных обстоятельствах.

— Вы… кто? — спросил я.

— Выживальщики, — сказал молодой с горькой усмешкой. — Только не те, что наверху, таскают камни и верят в ритуалы. Мы — другие. Ремонтники. Хранители. Те, кто помнит, что крепость — это не только магия на воротах. Это ещё и стоки, и кладовые, и вентиляционные шахты. Всё, что делает жизнь возможной, а не просто терпимой.

— И вас терпят? — не удержался я.

— Нас не замечают, — поправил точильщик. — Пока мы чиним то, что ломается у них под носом, и не лезем со своими советами. Мы — как крысы в стенах. Полезные, но неприятные. И невидимые. — Он сделал паузу, снова глядя на меня. — А теперь ты нас увидел. Это создаёт проблему. Или возможность. Смотря по тому, кто ты.

Я глубоко вдохнул. Воздух здесь, внизу, и правда был другим. Он пах не страхом и тленом, а трудом. Скромным, негероическим, но настоящим.

— Я хочу помочь, — сказал я. — Не „спасти крепость“. Черт с ней, с крепостью. Я хочу, чтобы люди не гибли из-за того, что балка треснула или сток забился. Хочу, чтобы камни таскали не на горбах, а тележками по рельсам. Хочу, чтобы вода в колодцах не отравлялась нечистотами.

— Хотеть не вредно, — безразлично заметил молодой.

— У меня есть идеи, — упрямо продолжал я. — Простые. Без магии. Рычаги, блоки, водяные колёса для подъёма грузов, перекладка стоков… Но мне нужны руки. Нужны те, кто понимает в камне и дереве, а не в заклинаниях. Нужен доступ. И нужно, чтобы нас… не заметили, пока мы не сделаем что-то такое, что уже нельзя будет игнорировать.

Точильщик молчал долго. Потом кивнул в сторону полок с инструментами.

— Видишь это? Это — наследие. Не магов. Первых строителей. Тех, кто возводил эту твердыню, когда она ещё была крепостью, а не театром абсурда. Они знали толк. Мы — просто подбираем обломки их знаний. И тихо, потихоньку, латаем дыры, которые маги и герои создают своими „подвигами“. — Он подошёл ко мне ближе. — Твои идеи… они пахнут новизной. А новизна — это шум. Шум привлекает внимание. Внимание — смерть. Для нас. И для твоих идей.

— Можно делать тихо, — сказал я. — Маленькими шагами. Сначала — одна проблема. Самая простая. Например, отвести сток из-под северных казарм, чтобы они не травились. Для этого нужно проложить всего два десятка метров каменного желоба. Камни есть. Руки есть. Нужно только решение и скрытность.

— Решение, — повторил точильщик. Он обменялся взглядом с молодым. Тот пожал плечами, как бы говоря: «Твой риск».

— Меня зовут Рикерт, — сказал наконец точильщик. — А это — Лоран. Мы здесь не главные. Но кое-что решить можем. Один сток… это небольшая цена, чтобы посмотреть, на что ты способен. И чем ты заплатишь, если окажешься болтуном или глупцом.

— Я уже заплатил, — хрипло сказал я. — Я видел, как сегодня утром человека убили не стрелой орка, а тупым невежеством тех, кто должен был эту стрелу предвидеть. Мне этого хватит.

Рикерт снова кивнул, на этот раз медленнее, обдумывая.

— Хорошо. Завтра, после отбоя вечерней стражи, Лоран приведёт тебя сюда. Покажем тебе карты. Старые чертежи. То, что уцелело. Выберем точку. Сделаем первый шаг. Но запомни — ты теперь часть механизма. Невидимой шестерёнки. Если сломаешься — мы тебя выбросим, чтобы не заедало остальные. Понял?

Я понял. Это был не союз. Это был контракт. Без доверия, с холодным расчётом и взаимной выгодой. Именно такой контракт я и мог понять.

— Понял, — ответил я.

— Тогда убирайся, пока тебя не хватились наверху, — сказал Лоран. — И запомни путь. Без факела. Наощупь. Кто светит — тот мишень.

Я кивнул, развернулся и вышел обратно в тёмный туннель. Дверь тихо закрылась за моей спиной. Я стоял в полной темноте, слушая, как вода журчит в канавке. В голове шумело от адреналина и странного, нового чувства — не надежды, нет. Скорее, жёсткой, конкретной цели. Первой за всё время, что я здесь.

Я полез по верёвке наверх, цепляясь за холодные камни. Когда я выбрался из провала и вдохнул знакомый, вонючий воздух крепости, мир вокруг не изменился. Всё так же выли орды, скрипели леса, маги наверху творили свои ритуалы. Но я изменился. Теперь я знал, что под этим миром абсурда существует другой. Мир тихих, компетентных людей, которые, как и я, устали от спектакля.

И у нас с ними был теперь общий, маленький, грязный план. Не спасения мира. Просто — чтобы меньше воняло. Для начала.

Я швырнул кайло и лом в глубокую тень под стеной Арсенала, смахнул с себя крупные комья грязи и побрёл к своей камере. На душе было странно спокойно. Я вспомнил слова деда на том старом чертеже. «Прочность — это когда уже всё вокруг посыпалось, а оно — стоит».

Возможно, эта крепость и не стоила того. Но люди в ней — люди вроде Рикерта, Лута (царство ему небесное), даже угрюмого Гронда — они стояли. И теперь, возможно, у нас появился шанс не просто стоять, а наконец-то начать делать что-то осмысленное. Пусть с самого низа. Пусть в темноте и грязи.

Я вошёл в камеру. Мартин храпел, повернувшись к стене. Ярк сидел всё в той же позе, но, кажется, дремал. Я лёг на свою лежанку и закрыл глаза. В ушах всё ещё стоял ровный, уверенный звук точильного камня Рикерта. Он был лучше любой магической мантры. Это был звук работы.