Она повернулась и обняла Джамала за талию, прижавшись к его спине. Он не спал. Его рука легла поверх ее руки, сжала. Молча. В темноте.

Битва за их крепость вступила в самую опасную фазу. Теперь враг знал их самое уязвимое место. Но они тоже знали нечто важное: что готовы стоять насмерть. Не каждый за себя. Друг за друга. И это знание было сильнее любой угрозы, любой куклы, любой грязной записки из прошлого. Прошлое могло приходить с угрозами. Но будущее они строили сейчас. Вместе. И сдаваться не собирались.

Тишина после семейного совета была густой и неспокойной. Воздух в доме, еще недавно начавший оттаивать, снова налился свинцовой тяжестью предчувствия. Амина провела ночь в тревожном полусне, каждым нервом ощущая напряженную спину Джамала рядом. Он не спал. Она знала это по ритму его дыхания и той абсолютной неподвижности, которая была признаком работы аналитического ума.

Утром, едва забрезжил свет, он осторожно освободился от ее руки и вышел. Амина не стала его удерживать. У каждого была своя боевая задача.

Ее задачей был спектакль слабости.

Она дождалась девяти, выпила две чашки холодного кофе, чтобы голос звучал естественно надтреснуто от невыспанности, и набрала номер Руслана. Журналист ответил быстро, в его голосе сквозил неподдельный интерес — скандал вокруг проекта Абдуллаева начинал набирать обороты, и его колонка была в центре внимания.

— Руслан, здравствуйте. Это Амина Абдуллаева. Мне нужно… мне нужно попросить вас об одолжении. — Она намеренно сделала паузу, дав голосу дрогнуть.

— Амина-ханум, я слушаю. Что случилось?

— Я вынуждена отойти от публичной деятельности. Совсем. И… я хочу попросить вас, умоляю, не раскачивать лодку дальше. Этот экологический иск… — она закашлялась, будто сдерживая слезы, — это слишком. Нам… моей семье угрожают. Присылают мерзкие вещи моей дочери. Я не могу больше. Пусть все затихнет. Пожалуйста.

Молчание в трубке было красноречивым. Потом голос Руслана стал осторожным, почти шепотом.

— Угрожают? Вам лично? Вы обратились в полицию?

— Нет! Нет, — она вложила в слово отчаянную мольбу. — Это только ухудшит все. Они хотят, чтобы мы отозвали встречный иск. Мы… мы подумываем об этом. Просто дайте нам время. Не пишите ничего нового. Пусть все уляжется само.

— Амина-ханум, это серьезно. Если есть угрозы…

— Пожалуйста, — перебила она его, и на этот раз дрожь в голосе была почти неподдельной. — Ради безопасности моей дочери. Больше я ничего сказать не могу.

Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Руки тряслись. Она ненавидела эту роль — униженной, затравленной женщины. Но Джамал был прав. Враг должен был поверить в свою победу.

Весь день дом напоминал заброшенную крепость. Мадина, объявленная на карантине, скучала и капризничала, не понимая, почему нельзя выйти в сад или позвать Дашу. Новый педагог-психолог, женщина с мягким голосом и внимательными глазами, пыталась занять ее играми, но тоска по привычному миру висела на ребенке тяжелым облаком.

Амина наблюдала за дочерью, и сердце разрывалось. Они защищали ее от одних монстров, сами становясь другими — монстрами ограничений, тишины, вечного ожидания опасности.

Джамал вернулся глубокой ночью. Он вошел в их комнату, пахнущий холодом ночи, дорогим табаком и чем-то металлическим — напряжением. Он скинул пиджак на стул и сел на край кровати, уставившись в темноту.

— Ну? — спросила Амина, не двигаясь.

— Руслан позвонил своему редактору. Через час тот связался с одним из адвокатов, представляющих тех экологов. Осторожно зондировал почву насчет возможного мирового соглашения. — Джамал повернул к ней лицо, и в слабом свете из окна его глаза блестели холодным торжеством. — Цепочка начала проясняться. Редактор связан с PR-агентством, которое работает на старые структуры. Те самые, что когда-то уничтожили твоего отца и моего брата. К. — всего лишь пешка, озлобленный исполнитель. Но теперь мы знаем, кто дергает за ниточки.

— И что теперь? Ты нашел их?

— Нашел концы. Завтра они сами придут к нам.

— Как?

— Потому что я дал понять через свои каналы, что готов обсуждить отзыв иска. Но только при личной встрече. Нейтральная территория. Они жаждут увидеть мою капитуляцию. Увидеть страх в твоих глазах. Они явятся. Чтобы насладиться победой.

Амина села, обхватив колени.

— Это ловушка. Для них.

— Да. — Его голос был безжалостно ровен. — Но это также и риск. Для нас. Я не могу взять туда усиленную охрану. Это будет выглядеть как засада. Только я. И ты.

Ледяная волна страха прокатилась по ее спине.

— Я?

— Ты — часть спектакля. Напуганная жена, умоляющая мужа все прекратить. Твое присутствие убедит их, что они победили. И заставит их раскрыть карты. Они могут сказать что-то лишнее. Прошлое. Про отца. Они захотят тебя растоптать, увидеть твои слезы. — Он сделал паузу. — Ты готова на это? Выдержать это?

Вопрос повис в воздухе. Амина представила себе лица этих людей. Тех, кто сломал ее отца, погубил брата Джамала, а теперь пришел за ее дочерью. Вместо страха в груди закипела медленная, ядовитая ненависть.

— Да, — сказала она тихо. — Я готова. Но при одном условии.

— Каком?

— Мы не будем их уничтожать. — Она увидела, как его брови поползли вверх в немом вопросе. — Уничтожение — это их методы. Мы вытащим их на свет. Всю грязь, все связи. И отдадим правосудию. Пусть весь город видит, кто они. Пусть их репутация умрет, а не они сами.

Джамал долго смотрел на нее, и в его взгляде шла сложная внутренняя борьба. Месть была его родной стихией. Но он понимал логику ее слов. Смерть врага порождает мучеников и новых мстителей. Публичное позорище — убивает навсегда.

— Ты становишься мудрее меня, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало нечто вроде усталого восхищения. — Хорошо. Будет публичная казнь. Но если они хоть пальцем тронут тебя или снова упомянут Мадину…

— Они не посмеют, — перебила Амина с внезапной уверенностью. — Потому что они придут праздновать. А празднующие теряют бдительность.

Он кивнул, встал и начал расстегивать рубашку.

— Встреча завтра в пять. В том же ресторане, где мы говорили в первый раз. Иронично, не правда ли?

— Полный круг, — прошептала Амина.

— Не совсем, — он обернулся. — Тогда мы были по разные стороны баррикады. Теперь мы на одной. Это имеет значение.

Он лег рядом, но не прикоснулся к ней. Они лежали в темноте, каждый со своими мыслями, со своим страхом и своей решимостью. Биться предстояло не за землю и не за деньги. За право оставить прошлое в прошлом. За право не бояться за свое дитя. За возможность однажды, возможно, проснуться в тишине, которая не будет полна угроз.

Перед самым рассветом он вдруг сказал, глядя в потолок:

— После этого, что бы ни случилось, я хочу уехать. Ненадолго. Всех нас. Куда-нибудь, где нет никого. Где можно просто быть. Не Джамалом Абдуллаевым. Не его женой. Просто людьми.

Амина закрыла глаза. Эта картина — тихое место, простое небо, дочь, смеющаяся без оглядки на охрану, — была настолько прекрасной, что казалась почти кощунственной в их нынешней реальности.

— Я тоже этого хочу, — выдохнула она.

— Тогда завтра мы выиграем эту битву, — сказал он, и его рука наконец нашла ее руку в темноте, сжала крепко. — Ради этого.

Утром, готовясь к встрече, Амина выбрала темное, строгое платье. Не броское. Траурное. Она смотрела на свое отражение — подчеркнуто бледное лицо, тени под глазами, которые не нужно было подрисовывать. Она видела в зеркале не жертву. Она видела приманку. И оружие.

Джамал, одеваясь, был сосредоточен и молчалив. Он проверял что-то на телефоне, отдавал тихие распоряжения Зарифе насчет Мадины. Когда он подошел к Амине, чтобы помочь ей надеть пальто, его пальцы на мгновение задержались на ее плечах.

— Запомни, — сказал он тихо, глядя на нее в зеркало поверх ее головы. — Что бы они ни говорили, как бы ни пытались унизить — это просто шум. Фон. Ты сильнее этого. Мы сильнее.