— Сегодня мы никуда не едем. И ты можешь позвонить своей сестре. Пригласить ее на обед, если хочешь.

Предложение застало Амину врасплох. Допуск к ее прошлой жизни, к человеку, который знал правду. Это был не просто жест. Это была демонстрация доверия. Или новый вид контроля.

— Ты уверен?

— Зачем мне запрещать? Твоя сестра — не угроза. Она часть твоей жизни. А твоя жизнь теперь здесь. Пусть увидит, что все в порядке.

Все в порядке. Фраза звучала как насмешка над их реальностью, но она понимала его посыл. Для внешнего мира все действительно должно было выглядеть в порядке. Идеально.

— Хорошо. Я позвоню.

Лаура приехала через два часа, нервная, с огромной коробкой сладостей для племянницы. Ее глаза, широко раскрытые, сканировали холл, гостиную, зимний сад, пытаясь найти следы несчастья или насилия. Она обняла Амину так крепко, как будто вытаскивала ее с поля боя.

Джамал принял ее с холодной, но безупречной вежливостью. Он был собран, немногословен, но не враждебен. Он позволил сестрам уединиться в зимнем саду с чаем, а сам увел Мадину, которая обрадовалась тете, но смущалась ее чрезмерной эмоциональности, показывать свои новые рисунки.

— Амина, ради всего святого, — прошептала Лаура, едва дверь закрылась. — Как ты здесь? Он… он тебя не бьет? Не запирает?

— Нет, Лаура. Все не так. Он… он просто другой. Суровый. Но не жестокий. По-своему. — Амина слышала фальшь в собственном голосе, но и правду тоже. Он не был бытовым тираном. Его тирания была тоньше и масштабнее.

— Ты выглядишь… хорошо. Слишком хорошо. Как будто тебя отполировали. Это пугает.

Амина посмотрела на свое отражение в стеклянной стене — ухоженная, в дорогом простом платье, с безупречной укладкой. Да, ее отполировали. Стерли все шероховатости, все признаки борьбы.

— Я живу. И Мадина… у нее теперь есть отец. Настоящий. Который может ее защитить.

— От чего защитить? — Лаура схватила ее за руку. — Ты говоришь как в трансе. Ты же не хотела этого! Ты боялась его!

В этот момент в оранжерею вошел Джамал с Мадиной. Он нес ее на плечах, и девочка смеялась, вцепившись ему в волосы. Картина была настолько неожиданной, такой живой и нормальной, что Лаура на мгновение онемела.

— Тетя Лаура, смотри, я как великан! — крикнула Мадина.

Джамал аккуратно опустил ее на пол. Его взгляд встретился с Лаурой. Он видел ее страх, ее недоверие.

— Мы как раз собирались посмотреть, не созрели ли последние ягоды на кустах в дальнем углу сада. Присоединитесь? — предложил он ровным тоном.

Прогулка по саду была еще более сюрреалистичной. Джамал молча указывал Мадине на птиц, разрешал ей собирать упавшие яблоки. Он был рядом, но не нависал. Лаура шла рядом с Аминой, все пытаясь поймать ее взгляд.

— Он… играет? — шепнула она наконец.

— Нет, — тихо ответила Амина, наблюдая, как он снимает паутину с плеча дочери одним осторожным движением. — Он учится. И он страшно старается.

Обед прошел относительно гладко. Джамал вел светскую беседу, спрашивал Лауру о ее работе бухгалтером, кивал. Он был любезен, как с важным, но неопасным деловым партнером. Когда Лаура, набравшись смелости, спросила о его бизнесе, он ответил общими фразами и ловко перевел разговор на безопасную тему — новый детский кукольный театр в городе.

Когда Лаура уезжала, она обняла Амину и прошептала ей на ухо:

— Я не понимаю. Но… он не кажется монстром. Он кажется… очень одиноким. И очень уставшим. Будь осторожна.

После ее отъезда дом снова погрузился в свою особую тишину. Джамал стоял в холле, глядя на закрытую дверь.

— Она любит тебя. Это хорошо, — сказал он неожиданно. — У тебя есть на кого опереться. Кроме меня.

— А у тебя? — рискнула спросить Амина.

Он повернулся к ней. В его глазах не было ни злобы, ни удивления. Была усталая откровенность.

— Была Залина. Она заменила мать. Но она видела во мне прежде всего продолжателя дела, наследника. Не человека. С братом… мы опирались друг на друга. Теперь нет никого.

Он сказал это просто, как констатацию факта. И от этого его признание било сильнее любой жалобы.

— А мы? Мы с Мадиной? — спросила Амина, сама не зная, что хочет услышать.

Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом.

— Вы — моя ответственность. Мой долг. И моя… самая уязвимая точка. О которой теперь знает слишком много людей. — Он вздохнул. — Лаура уедет и расскажет всем, что у тебя все хорошо. Это тоже защита. Хорошая защита. Спасибо, что не устроила истерику и не попросила о помощи.

— А если бы попросила?

— Я не знаю, — честно ответил он. — Но ты не стала. И это многое говорит.

Он поднялся в кабинет. Амина осталась внизу. Его слова эхом отдавались в ее голове. «Самая уязвимая точка». Они были для него не семьей, не любовью. Они были ахиллесовой пятой в его броне. И он, вместо того чтобы прятать эту точку, начал ее оберегать. Не из нежности. Из стратегической необходимости. Но в этой необходимости, возможно, и зарождалось что-то иное.

Вечером Мадина, ложась спать, спросила:

— Мам, а папе грустно?

— Почему ты так думаешь?

— Он сегодня, когда смеялся со мной, потом смотрел в окну, и глаза у него были как у того раненого голубя, которого мы с тобой нашли прошлой весной. Такие… темные.

Детская проницательность снова оказалась безжалостной. Амина прижала дочь к себе.

— Всем иногда бывает грустно, солнышко. Даже самым сильным.

— А мы можем его сделать сильнее?

— Думаю, мы уже делаем. Просто своим существованием.

Когда Амина вышла из детской, Джамал стоял в коридоре. Он слышал. Он не отрицал этого. Он просто смотрел на нее, и в его обычно непроницаемом взгляде плавала та самая темная, ранимая глубина, которую уловила Мадина.

— Она слишком много видит, — произнес он тихо.

— Это не плохо.

— Это опасно. Видеть слабость других — значит знать, как их ранить.

— Или как помочь, — парировала Амина.

Он медленно покачал головой, как будто эта концепция была для него слишком сложной.

— Помощь. Да. Завтра. Завтра я хочу показать тебе кое-что. Одну. Без Мадины. Выезжаем в девять.

Он не стал ничего объяснять, развернулся и ушел в свою комнату-гардеробную. Дверь закрылась с тихим щелчком. Амина осталась одна в длинном, слабо освещенном коридоре. Перед ней снова была загадка. Показать кое-что. Что? Новую угрозу? Новую часть своей империи? Или, может быть, еще один обломок своей разбитой жизни?

Она не знала. Но впервые за долгое время ее curiosity, любопытство, перевешивало страх. И это было самым тревожным знаком. Страх был знакомой территорией. Любопытство к своему тюремщику — это был первый шаг в неизвестность, из которой могло не быть возврата.

Утро было прохладным, с промозглым ветром, гнавшим по небу рваные облака. Амина вышла в холл, одетая в простые джинсы, свитер и куртку, как и велел Джамал. Он уже ждал, его лицо было напряженным, взгляд отсутствующим. Он молча кивнул в сторону двери.

Они сели в машину, но на этот раз не на заднее сиденье. Он открыл переднюю пассажирскую дверь. Неловкий, немой жест, ломавший привычную иерархию. Он завел двигатель, и они выехали за ворота, оставив дом и Мадину с Зарифой.

Он ехал не в сторону центра, не в элитные кварталы. Он двигался к промышленной окраине, туда, где город сходил на нет, упираясь в пустыри, старые склады и грязноватые новостройки. Амина молчала, наблюдая, как знакомые улицы сменяются чужими, все более безликими и унылыми.

Наконец он свернул на грунтовую дорогу и остановился посреди огромного пустого поля. С одной стороны виднелись корпуса заброшенного завода, с другой — начинался пустырь, поросший бурьяном и мелким кустарником. Ветер здесь гулял свободно, с воем забираясь под куртку.

Джамал заглушил двигатель. Долго сидел молча, глядя в лобовое стекло на это безрадостное место.

— Мы здесь, — сказал он наконец. Голос его был глухим.