— Не играй с едой, — раздался ровный голос Джамала. Он не повысил тон, но его слова прозвучали как удар хлыста. — Ешь аккуратно.

Мадина вздрогнула, ее глаза наполнились слезами. Она покорно взяла ложку и стала есть, стараясь не проронить ни крошки.

— Она еще маленькая, — тихо сказала Амина.

— Маленьких учат правилам, — парировал он, даже не взглянув на нее. — В моем доме не чавкают и не размазывают еду по тарелке. Это базовое уважение к пище и к тем, кто ее приготовил.

Больше за столом не говорили ни слова. Звучал только тихий стук приборов о фарфор. Эта тишина была страшнее любой ссоры. Она была наполнением их новой реальности — регламентированной, контролируемой, холодной.

После ужина Джамал удалился в кабинет. Амина, с облегчением вырвавшись из-под его незримого давления, отвела Мадину в ванную, помогла ей умыться, переодеться.

— Мам, он всегда будет таким? — спросила девочка, уже лежа в постели.

— Не знаю, солнышко. Но мы вместе. Мы всегда вместе, — Амина поцеловала ее в лоб, погасила свет и вышла, оставив дверь приоткрытой.

В своей комнате она обнаружила, что на диване уже лежала стопка постельного белья — простыни, подушка, тонкое шерстяное одеяло. Значит, он всерьез. Она машинально начала раскладывать диван, ощупывая жесткий матрас. Ее руки дрожали от накопившегося напряжения.

Дверь открылась без стука. Вошел Джамал. Он снял рубашку, остался в простых темных шортах. Его тело было таким, каким и должно было быть — подтянутым, сильным, с рельефом мышц, на которых виднелись старые, бледные шрамы. Он был воплощением физической мощи, и в этом было что-то первобытно-угрожающее.

Амина отпрянула, встав между ним и кроватью, как будто это могло ее защитить.

— Ты что делаешь?

— Собираюсь спать, — он спокойно прошел мимо нее к дивану, поправил подушку. — Условия были — не в одной кровати. Они соблюдены.

— Но… это же моя комната!

— Наша, — поправил он, укладываясь и натягивая одеяло. — Для всех, включая прислугу, мы — муж и жена. Супруги спят в одной спальне. Так что привыкай к моему присутствию.

Он выключил свет на своей стороне, погрузив половину комнаты в темноту. Амина стояла посреди комнаты, дрожа от ярости и унижения. Она не могла раздеться. Не могла лечь. Она была парализована.

— Ложись, Амина, — раздался из темноты его голос. — Ты устала. Завтра тебе предстоит знакомиться с графиком работы дома. И выбирать машину.

— Мне не нужна твоя машина!

— Нужна. Ты моя жена. Ты будешь выглядеть соответственно. И передвигаться — тоже. Ложись.

Это было приказание. Тихое, но не терпящее возражений. Сжав зубы, Амина, не раздеваясь, легла на край огромной кровати, повернувшись к нему спиной. Она чувствовала его дыхание в десяти шагах от себя. Чувствовала каждый его микро-шевель. Это была пытка.

— Амина, — снова произнес он в темноте, и голос его прозвучал иначе — без давления, почти задумчиво. — Я не буду тебя трогать. У меня нет к тебе такого интереса. Спи спокойно.

Эти слова должны были успокоить. Но они ранили глубже, чем угроза. Они напоминали ей о той ночи семь лет назад, когда он тоже не проявил к ней «такого интереса», а просто использовал как инструмент. Она была не женщиной. Ни тогда, ни сейчас. Она была функцией. Матерью его ребенка. Частью сделки.

Она лежала, глядя в темноту широко открытыми глазами, слушая его ровное дыхание, которое скоро стало размеренным, спящим. Он заснул. Легко. В то время как ее все существо было натянуто, как струна. За окном шумели кедры, и свет уличного фонаря рисовал на потолке странные, беспокойные узоры.

Ей казалось, что стены этой прекрасной, страшной комнаты медленно, неумолимо сдвигаются, чтобы раздавить ее. И первый день в новом доме подходил к концу, оставляя послевкусие не страха, а чего-то худшего — ледяного, безвыходного отчаяния. Она была в клетке. И сторожить ее будет не грубый охранник, а этот молчаливый, спящий мужчина, который уже во сне диктовал ей правила ее новой жизни.

Утро пришло резко и безжалостно. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь плотные шторы, упали прямо на лицо Амины. Она не спала. Всю ночь пролежала на краю кровати, зарывшись лицом в подушку, каждым нервом ощущая присутствие другого человека в комнате. Его дыхание, его запах, сам факт его существования в десяти шагах от нее был невыносимым нарушением.

Когда за окном запели первые птицы, он поднялся. Мягко, без стонов и потягиваний, как будто просто переключил режим с «сон» на «бодрствование». Амина прикрыла глаза, притворяясь спящей, сквозь ресницы наблюдая за его движениями. Он встал с дивана, его спина и плечи были массивным силуэтом на фоне серого окна. Он потянулся, кости хрустнули тихо. Потом, не оглядываясь, взял сложенную на стуле одежду и вышел в гардеробную. Через минуту он появился уже в свежих тренировочных штанах и футболке и бесшумно покинул спальню.

Только когда за дверью стихли его шаги, Амина позволила себе выдохнуть. Она села на кровати, обхватив голову руками. Тело ныло от скованности и недосыпа, а в висках стучала тяжелая, тупая боль. Ей нужно было видеть Мадину.

Она быстро умылась, накинула халат и вышла в коридор. Дом был погружен в утреннюю тишину. Из комнаты дочери не доносилось звуков. Амина осторожно приоткрыла дверь. Мадина спала, сжавшись калачиком вокруг старого зайца, ее лицо было разглажено сном, но даже во сне брови были слегка сведены, как будто она видела что-то тревожное.

— Доброе утро, ханум, — тихий голос за спиной заставил ее вздрогнуть. Зарифа стояла в нескольких шагах, держа в руках стопку свежевыглаженного белья. — Завтрак будет через сорок минут. Хозяин на тренировке, вернется к восьми. Девочку разбудить?

— Нет, дайте ей поспать еще, — сказала Амина. — Я сама потом.

— Как скажете. Хозяин просил передать, чтобы после завтрака вы были готовы к поездке. Вас ждут в салоне.

Салон? Амина кивнула, не понимая, о чем речь. Она вернулась в свою — их — комнату и начала машинально собирать постель на диване, сминая следы его присутствия. Потом отошла к окну. Внизу, за стеклом галереи, во внутреннем дворике, Джамал делал упражнения. Он двигался с экономичной, хищной грацией, отжимаясь на одной руке, его мышцы играли под тонкой тканью футболки. Это была демонстрация силы, даже здесь, в четырех стенах своего владения. Силы и контроля. Она отвернулась.

Ровно в восемь он вошел в столовую. От него исходил легкий запах мыла и спортивного пота. Волосы были влажными.

— Садись, — сказал он, обращаясь к Амине, уже сидевшей за столом с чашкой чая. — Где Мадина?

— Спит. Она устала после переезда.

— Буди. Режим важен. С сегодняшнего дня завтрак в восемь для всех.

Его тон не допускал возражений. Амина, стиснув зубы, встала и пошла будить дочь.

За завтраком царило то же гнетущее молчание, что и за ужином. Мадина, сонная и насупленная, молча ковыряла ложкой в овсянке.

— Ложку держи правильно, — заметил Джамал, не глядя на нее, листая планшет. — И сиди ровно.

Девочка испуганно выпрямила спину. Амина увидела, как дрожит ее нижняя губа.

— Она только проснулась, дай ей прийти в себя, — не выдержала она.

Джамал поднял на нее глаза. Взгляд был пустым, как лезвие.

— Привыкать нужно сразу. Нечего растить неряху.

После завтрака он откинулся на спинку стула.

— Через пятнадцать минут уезжаем. Зарифа поможет тебе выбрать подходящую одежду.

— Куда мы едем?

— Ты нужна в салоне. Ты выглядишь как затюканная студентка. Это не соответствует твоему новому статусу.

— Мой статус? — Амина не смогла сдержать горькой усмешки. — А какой у меня статус, Джамал? Заложницы? Приживалки?

Он медленно встал, обходя стол, и остановился так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло. Мадина замерла, наблюдая широкими глазами.

— Твой статус — жена Джамала Абдуллаева. И мать его дочери. Внешний вид — часть обязанностей. Пятнадцать минут.