Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Страх был, да. Но сильнее страха было жгучее желание покончить с этим. Раз и навсегда.

Дорога до ресторана Сарыкум казалась одновременно бесконечной и мгновенной. Они ехали в той же машине, что и семь лет назад, когда он диктовал ей условия их кошмара. Теперь они ехали вместе, чтобы этот кошмар окончательно похоронить.

Лифт поднял их на тот же этаж. Тот же зал, то же панорамное окно, за которым клубились вечерние тучи над заливом. Но за столиком у окна ждал не один человек.

Их было трое.

Возвращение домой после встречи в ресторане было похоже на движение сквозь густой, вязкий туман. Слова, звучавшие за тем столом — угрозы, насмешки, грязные намеки — все еще висели в воздухе машины, словно ядовитый смрад. Амина сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и чувствовала, как дрожь, сдерживаемая все это время, наконец вырывается наружу, сотрясая ее изнутри мелкой, неконтролируемой дрожью.

Рядом Джамал был неподвижен. Его лицо в свете уличных фонарей выглядело высеченным из гранита. Но его рука, лежавшая на коленях, была сжата в такой бешеной кулак, что суставы побелели, а старые шрамы натянулись, как струны. Он не смотрел на нее. Не говорил ни слова. Его молчание было страшнее любой ярости.

Они въехали во двор. Охранник открыл дверь, но Джамал даже не кивнул. Он вышел, обошел машину, открыл дверь Амине. Его движения были механическими, лишенными обычной уверенной грации. Он взял ее за локоть, чтобы помочь выйти, и его прикосновение было холодным, как сталь.

Дом встретил их гулкой, настороженной тишиной. Зарифа, видимо, получившая инструкции, не появилась. В холле горел только один торшер, отбрасывая длинные, тревожные тени.

— Мадина? — первое, что вырвалось у Амины, хриплым, чужим голосом.

— Спит. С ней педагог. Все в порядке, — ответил Джамал, и его голос прозвучал глухо, будто из-под земли.

Он снял пальто, повесил, сделал несколько шагов к лестнице и замер. Его широкая спина, всегда такая прямая, сейчас казалась ссутулившейся под невидимым грузом.

— Я не могу, — произнес он так тихо, что Амина сначала подумала, что ей показалось. — Я не могу подняться туда и смотреть на нее. Прямо сейчас.

Он обернулся. И в свете торшера Амина увидела его лицо. Настоящее. Без масок, без брони. На нем была написана такая всепоглощающая, животная боль и стыд, что у нее перехватило дыхание. Это был не тот стыд, что испытываешь за проступок. Это был стыд за самую свою суть. За то, чем ты был. За ту грязь, которую ты, сам того не желая, принес в жизнь невинных людей.

— Они были правы, — прошептал он, и его глаза, темные и бездонные, смотрели сквозь нее. — В каждом их слове была правда. Я — тот, кто сломал тебя. Я — причина, по которой эти твари сейчас дышат одним воздухом с моей дочерью. Все, что они сказали… это все выросло из меня. Из моей слепой мести.

— Джамал… — начала Амина, но он резко перебил ее, сделав шаг назад, как будто ее голос мог его обжечь.

— Нет. Не надо. Не говори, что я изменился. Не говори, что это прошлое. Оно здесь. Оно пришло и плюнуло нам в лицо. И оно пришло потому, что я когда-то создал его. — Он провел рукой по лицу, и этот жест был полон такого отчаяния, что сердце Амины сжалось. — Я строил крепости, копил богатства, думал, что сила — в контроле. А они взяли и показали мне, что все, к чему я прикасаюсь, превращается в оружие. Против тебя. Против нее.

Он отвернулся и медленно пошел в кабинет. Амина последовала за ним. Он не запретил. В кабинете было темно. Он не включил свет, подошел к барной стойке, налил в стакан чистого виски, выпил залпом, не моргнув.

— Я думал, что смогу это исправить, — сказал он в темноту. — Что браком, деньгами, защитой… что смогу отстроить заново то, что разрушил. Но нельзя отстроить человека. Ты не дом, Амина. И она не проект. Я причинил тебе боль, от которой не оправиться. И сегодня… сегодня я позволил им снова причинить тебе боль. Ради своей стратегии. Ради своей победы.

— Это была наша стратегия, — тихо возразила Амина, останавливаясь у порога. — И мы победили. У нас есть записи. Имена. Доказательства.

— Какая победа? — он горько фыркнул, поставив стакан со звоном. — Они ушли, посмеиваясь. Они считают, что сломили нас. И знаешь что? Они не так уж и неправы.

Он наконец повернулся к ней, и его лицо было искажено внутренней борьбой.

— Я слышал, как он говорил тебе про ту ночь. С каким удовольствием. Я видел, как ты бледнеешь. И я ничего не сделал. Я должен был разорвать его на части. Но я сидел. Потому что план был важнее. Потому что победа была важнее. И в этот момент… в этот момент я понял, что я все тот же. Все тот же человек, который ставит цель выше людей. Даже выше тебя.

Это было самое страшное признание. Горше, чем злость, опаснее, чем угроза. Это было полное крушение его собственной мифологии о себе. О том, что он может измениться.

Амина сделала шаг вперед, потом еще один. Она подошла к нему вплотную в темноте кабинета. Она не обнимала его. Не касалась. Просто стояла рядом, дыша одним воздухом, насыщенным болью и коньячным перегаром.

— Ты ошибся, — сказала она четко, заставляя каждый звук нести вес. — Ты не сделал ничего, потому что мы договорились. Потому что я согласилась. Потому что мы — союзники. А союзники терпят боль ради общей цели. Да, было невыносимо. Да, я хотела вскрикнуть. Но я выдержала. Не потому, что ты заставил. Потому что я выбрала это. Выбрала бороться. Не как жертва. Как партнер.

Он смотрел на нее, и в его глазах читалось недоверие, смешанное с жадной, отчаянной надеждой.

— Я принес тебе столько зла…

— Да, — перебила она. — Принес. И это уже не изменить. Но ты знаешь, что сейчас приносишь? Себя. Свое раскаяние. Свой стыд. Ты показываешь мне не Джамала Абдуллаева, хозяина и стратега. Ты показываешь человека, который сломлен тем, что он натворил. И для меня… для меня этот человек ценнее того, прежнего. Потому что он настоящий.

Она наконец подняла руку и осторожно, ладонью, коснулась его щеки. Он вздрогнул, но не отстранился. Его кожа была горячей и влажной.

— Они хотели нас расколоть, Джамал. Ты слышишь? Расколоть. Чтобы ты снова стал моим тюремщиком, а я — твоей жертвой. Чтобы ненависть вернулась. Но посмотри. Мы здесь. Ты в агонии. Я… я устала до смерти. Но мы здесь. Вместе. Не потому, что нас связывает контракт или страх. А потому, что мы выбираем быть здесь. Сейчас. Со всем этим ужасом. И это — наша победа. Не над ними. Над тем, кем они хотят, чтобы мы стали.

Ее слова, казалось, доходили до него через толщу льда. Он закрыл глаза, его веки задрожали. Он накрыл своей ладонью ее руку на своей щеке, прижал сильнее, как будто это единственная точка опоры в рушащемся мире.

— Я не знаю, как жить с этим, — прошептал он. — С тем, что они знают. С тем, что эта грязь теперь где-то там, в мире. Она может добраться до Мадины. В любой момент.

— Тогда мы будем рядом, чтобы объяснить. Чтобы защитить. Не стенами. Любовью. И правдой. Нашей правдой. Не их извращенной версией.

— А если моей любви недостаточно? Если моего раскаяния мало?

— Тогда, — Амина сделала последний, решающий шаг, ступив на территорию его боли без страха, — тогда мы будем жить с этим. Как живут со шрамом. Он болит иногда. Напоминает. Но он — часть кожи. Часть истории. Нашей истории.

Он открыл глаза. В них уже не было паники. Была глубокая, бездонная усталость и что-то новое — принятие. Принятие собственного падения и этой немыслимой, хрупкой руки, протянутой ему в яме.

— Я хочу уехать, — сказал он. — Завтра же. Не надолго. Но мне нужно… мне нужно дышать воздухом, в котором нет этого города. Нет этих воспоминаний. Нет их глаз. Мне нужно просто быть с тобой. С ней. Без всего этого.

— Хорошо, — согласилась Амина. — Уедем.

— И я… я не хочу возвращаться сюда. В этот дом. Он стал ловушкой. Тюрьмой, которую я построил для тебя. Он пропитан всем этим.